О СТИЛЕ

К оглавлению 

(наброски статьи)

Стиль – повторение. В то же время: основной прием «Письма» – как раз повторение.

Об ущербности выделения стиля: во фразе «Восток дело тонкое» стилевой особенностью можно было бы назвать неоднократное повторение звука «о». Эта мысль – в принципе своем тупиковая: как длительно ни удастся ее развивать, от звука «о» нам уже не отойти ни на шаг. Вершиной всех построений могло бы стать «влияние» необычного интереса автора фразы к звуку «о» на...» – далее по вкусу исследователя.

Понятие «стиль» идет ни в коем случае не от творца, а – от тех, кто движется ему вслед. Для него – очевидна его преемственность (или: общность с равными ему – жившими ранее и современниками)...

Для них, воспринимающих преемственность и общность как эпигонство и ординарность, – очевидны как его отличие от прочих, так и необходимость именно это в нем доказать и подчеркнуть. (Отчасти – потому, что им важно выделить его как предмет их собственной деятельности. Как источник их материального существования, в конце концов).

И в этот момент неоценима помощь понятия «стиль», которое:
– объединяет его сумбурные опыты в «наследие»; – вычленяет «поэта» из «толпы».
Вот приблизительная родословная понятия «стиль», а также некоторых штампов.

Для самого творца стиль – несомненно зеркало, но зеркало совершенно особое, я бы сказал, со смещенным центром тяжести. Упуская нечто значительное из облика своего владельца, оно во искупление демонстрирует <нам> общую тональность его судьбы, неизбежность и (с годами все более проступающую) смертельность его миссии: он в большой степени вынужден «смотреться» в свое стиль-зеркало. Для него не секунда, а именно периодичность этих взглядов на собственное отражение (искажение?) и измеряет время, ему отпущенное, поскольку заставляет задаваться вопросом, актуальным на протяжении всей жизни: кто это там? Я? Или – пока еще я?

Со смертью создателя и это значение стиля становится бесхозным (взгляни в зеркало мы – ни зги не увидим), превращаясь чуть ли не в синоним его исчезновения для нас. Для понятия «стиль» бесспорна возможность судить о нем минимум с двух точек зрения. (Возможно, именно это и создало вокруг проблемы некоторую бульварную таинственность, привлекая к ней явно излишнее внимание и силы).

Я постараюсь для начала объяснить природу своего выбора. Или (если брать выше): природу всего того, что дает мне такую возможность. Что именно мы ищем в тексте, когда ищем в нем стиль? Всякая попытка выбраться за пределы этого понятия и в то же время не выпустить из рук его смысла, бесспорно существующего, на взгляд со стороны так же абсурдна, как попытка выпасть из гнезда. Гнезда не возникают автономно и не созданы самодостаточными. Иными словами русская традиция подсказывает минимум два направления, что ведут от понятия «стиль»: либо можно взывать об авторе, либо о...

Если слегка обернуться, то перед нами все тот же текст. Допустим, вот это: <...>. И попробуем описать момент, только что завершившийся для нас. Слова, однажды начертанные на листе бумаги, были мысленно или вслух нами повторены. Два практически равноценных текста по обе стороны наших глаз и это – почти равновесие. Но и секунда – только первая. После – это уже сомнение (прежде всего в себе), и чаша колеблется. Забывание сбрасывает лишнюю тяжесть с нашей половины, и – это уже впечатление; а «впечатление» и есть, в сущности, лишь чувство облегчения: по поводу тысяч слов можно сказать только одно – «прекрасно», например. Секунды, секунды, и за какие-нибудь десять из них мы движемся от полной иллюзии соавторства до соавторства вполне действительного: будет трудно найти что-то более достойное для вмешательства в текст, чем наше «прекрасно» в его конце.

Но то, что кажется гармонией нам в минуты нашего одиночества – несомненный тупик для самого немногочисленного общества. Ясно почему: любому множеству людей слишком тесно в компании всего лишь двух чаш весов, в то время как нам эта цифра казалась идеальной (больше было бы уже перебором).

Итак, тупик. Осознание тупика отзывается в общественном разуме совершенно своевременно, чем и подкупает, чем и определяет его будущую деятельность: надо найти выход. Найти! Идея поиска, принцип вечной беготни в надежде что-нибудь обнаружить – переполнили общественную, массовую форму осмысления текста, литературоведение.

Наш уютный, камерный переход от сознательной иллюзии соавторства к соавторству бессознательному обогатился вот чем: попытка «найти» у творца нечто необычайно новое есть сознательная жажда соавторства, но с упованием на то, что эта жажда бессознательна, с неизбежным порывом не заметить у себя этой жажды.

А теперь попробуем увидеть себя в указанной форме и перечесть наш отрывок: <...>

1997