ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В ДОМ ИЛЬИ!

Normal 0 false false false /* Style Definitions */ table.MsoNormalTable {mso-style-name:"Обычная таблица"; mso-tstyle-rowband-size:0; mso-tstyle-colband-size:0; mso-style-noshow:yes; mso-style-parent:""; mso-padding-alt:0pt 5.4pt 0pt 5.4pt; mso-para-margin:0pt; mso-para-margin-bottom:.0001pt; mso-pagination:widow-orphan; font-size:10.0pt; font-family:"Times New Roman"; mso-ansi-language:#0400; mso-fareast-language:#0400; mso-bidi-language:#0400;}

Когда две недели кряду сидишь в рязанской деревне, и ее неспешный даже по летнему времени обиход окончательно смиряет столичную лихорадку мыслей и ощущений, любые факты – ожидаемые и происшедшие – становятся заметно крупнее, приобретают свой нормальный цвет и очертания. И если это коленцевская особенность сполна относится, скажем, к дежурному визиту соседей Шуры и Володи или к безуспешной погоне нашего терьера за нахальным котом, то поездка в Рязянь в уговоренный день к московской электричке – и вовсе событие, к которому готовишься. Илья должен был приехать назавтра после своего дня рождения, я – его встретить, привезти в Коленцы и, прикупив харчей, оставить на полмесяца под рязанским солнышком в столь любимом им одиночестве, если не считать собаки. Во всех смыслах тяжелый студенческий год первого курса со вступительными, сессионными, промежуточными (с отделения на отделение) экзаменами Илюша прожил как надо. И я с затаенной гордостью и жалостью видел, как быстро, буквально качественными скачками он взрослеет, как улетучивается, испаряясь на житейской сковороде, еще вчерашнее, детское, мальчишеское.

А жара и сушь в прошлогоднем июле здесь, как и во многих иных местах, стояли превеликие. В саду и возле речки не слишком гнетущий, на асфальтовой привокзальной плеши зной господствовал вполне. Поглядывая на часы, я бесцельно бродил меж сигаретно-банановых ларьков и вот, в очередной раз повернув к машине, увидел долгожданное: у багажника нашей «восьмерки» привычно вскинув лицо и не снимая с плеча свой рюкзачок, стоит Илюша. «Доктор Илья Николаевич собственной персоной!..» -- это я. «Здравствуй!» -- это он. И с младенчества не умея – или не желая? -- целоваться, чуть ли не снисходительно подставляет мне щеку в опушке молодой кудрявой бороды...

Потом мы ехали в полдневной толчее так и не переименованной губернскими аборигенами улицы Ленина, я рассказывал Илье деревенские новости, слушал про его московские дела и видел справа его бледный, истонченный усталостью профиль. Думалось: пора , пора тебе немножко отдохнуть, ты, дорогой мой мужичок, хорошо поработал... А еще потом мы ходили по рыночным рядкам на автобусной станции Строитель. И я усердствовал покупать налево и направо, а Илья столь же усердно удерживал меня от «лишних трат» своим извечным изумленным «Зачем??» Но с двумя огромными пузырями очаковского пива и арбузом милостиво согласился, как , впрочем, после некоторой борьбы, и с помидорами, куриными окорочками и прочая. А когда мы, наконец, выскочили из потного базарного мирка на ряжскую трассу и вольно покатили к нашим Коленцам, я почувствовал, как понемножку уходит его московская зажатость между бесчисленными «надо». На спусках и подъемах дороги было особенно заметно знойное марево над асфальтом, в сельце Чернобаево мы минут двадцать цедили струйку воды в канистру из почти пересохшей колонки и, привычно пошучивая над его экипировкой – черные джинсы, плотная рубашка с застегнутым воротом, увесистые башмаки, черный жилет – я спросил: «Что, и нынче купаться не пойдешь?» «Сегодня именно пойду», -- ответствовал Илья.

На речке же Проне «усталых путников» и дрожащего от восторга четвероногого купальщика Гешу поджидал истинный рай: прокаленный солнцем берег, живая русская водица, прекрасные белые облака вверху и ни души вокруг. Эх, и поплескались же мы на славу в тот невозвратный день 28 июля! Вопреки своему обыкновению Илюша не осторожничал, довольно смело мокнулся с головой раз, другой, и, явно блаженствуя, раскинув руки навстречу быстрому в этом месте течению, юмористически щурился на мои телодвижения с мочалкой и флаконом шампуни. «Пойдем вон на тот песок, кайф покажу!» -- предложил я. И снова Илья охотно согласился. Пересекли речку вброд, вышли на плотную песчаную отмель с глубиной воды ниже колена и повалились навзничь, спиной к течению, обхватив руками согнутые в коленях ноги. Солнце слепит, Пронюшка журчит, песок холодит, мокрый терьер скачет, как только вчера родившийся водяной...

То есть, это и было обыкновенным счастьем. И когда шли жарким, иссохшим лугом к дому, и когда я вешал на веревку его мокрые, в приставшем песке плавки, и когда мы налопались от пуза и перебрасывались незначащими словами – все это являлось самым настоящим, правильным, надежным. И ничего, ничего решительно не казалось, не чудилось в тени нашей кухоньки с ярким проемом распахнутой в сад двери, а я попросту благодушествовал и любовался уже расправившимся, отдыхающим лицом сына, его движениями, в которых сквозила нормальная российская потребность: «Хорошо бы теперь соснуть...»

Еще одна подробность, теперь уж до конца застрявшая в памяти: как Илья козлы делал. На следующий день перед моим отъездом решили напилить дровишек – по Илюшиному свидетельству, в Москве похолодало, пошли дожди, значит, поджидай и здесь скорых перемен. Побегавши вокруг дома я не нашел ничего подходящего в смысле приспособления для этой работенки. И тогда Илья вопросительно предложил: «Можешь подождать минут тридцать? Я сейчас...» Пока я таскал из амбара доски, он возился на заднем дворе и вскоре округло махнул рукой в сторону новорожденного сооружения: «Вот, так сказать...» Присев, потрогав Илюшкино произведение, я убедился: несмотря на явную импровизацию – крестовины козел крепились кусками провода, поперечина торчала под острым углом – штука сия получилась вполне гожей. Что и подтвердила последующая производственная операция. Орудуя электропилой, я с опаской косился на длиннющие гибкие пальцы Ильи, державшие хвост очередной доски и думал – нет, скорее, чувствовал: «Мужичок мой, мужичок, скоро ты будешь совсем взрослым, и уж тогда-то мы не станем ссориться, мы подружимся навсегда...»

От купанья в тот раз он отказался достаточно твердо, сославшись на необходимость приготовить мне чай перед дорогой. Пришлось нам с Гешей ополоснуться наскоро, без игрищ и забав. И впрямь, дело-то шло к вечеру, а впереди – триста километров. Выгнав машину на асфальт, я вернулся за изгородь и сказал вроде бы строго: «Храни тебя Бог. Ничего худого не случится, если не заиграешься с печкой и ножами-топорами...» А сын улыбнулся и чуть склонил голову, подставляя щеку под поцелуй.

Через две с небольшим недели я возвращался в Коленцы за Ильей и было ясное ощущение законченного летнего цикла и начала чего-то хорошего, истинного, восходящего. Главным образом это чувство было связано с делами Ильи, с его наконец-то прояснившейся жизненной ситуацией, с его на глазах крепнувшим выбором, с его чуть ли не по часам растущим талантом. И как же славно было гнать машину по почти пустому вечернему шоссе, слыша за спиной шуршанье и бульканье пакетов с едой и питьем для поддержания сил безусловно оголодавшего ученого и поэта! Километров за пятьдесят перед Коленцами въехал я в такую грозу и ливень, каких доселе на трассе не встречал. Потоки осатаневшей воды заливали разом обессилившие «дворники», встречные-поперечные собратья по несчастью вставали на обочине, а я ехал – едва ли не на ощупь, но с уверенностью, что ничего не случится, потому что именно сегодня меня ждет Илья. А после поворота с большака на наш проселок небо и вовсе развиднелось, и только редкие крупные капли с дерев лупили по голове и плечам, когда я по садовой тропке шел навстречу сыну, который протягивал мне раскрытый зонт...

О, эта «представшая взору» картина! Во-первых, под ноги бросился Геша для нейтрализации привязанный к ножке стола. Во-вторых, на столе ворох бумаг и видно, что последняя строчка написана только что. В-третьих, на плите и вокруг нагорожено-таки немало грязных кастрюль и тарелок. В-четвертых, пол, похоже, не был подметаем «с тех самых пор». Но разве может соперничать вся эта дребедень с Илюшиной улыбкой, с характерным мгновенным жестом, выражающим крайнее довольство, с его трогательным: «Есть немного вареной картошки...» Впрочем, до картошки в этот наш последний вечер дело не дошло – хватило шашлыка, копченой рыбы, пива и арбуза. После раблезианского ужина, подвигаясь к дивану, я видел, как удивительно светилось его лицо, склоненное над привезенной мной «Парламентской газетой» со статьей Ильи Тюрина об ужимках и прыжках столичного шоу-бизнеса. В общем, все начинало получаться по-настоящему, всерьез.

На утро же обнаружилось, что пока я отрубался без простыней и прочих подушек, Илья привел кухонное хозяйство в состояние, близкое к идеальному, согрев для этого два ведра воды на печке (то-то я не мерз сырой ночью без одеяла). После завтрака, гладя на тихий серый денек, я предложил: «Похоже, ты наколенцевался? Поехали-ка нынче в Москву!» И надо было видеть, как обрадовался мой мальчик, мой мужичок! И с какой ребяческой готовностью стал собирать в рюкзак книги, тетради. А про носильное, постельное и прочее вещественное по обыкновению своему был готов забыть. И забыл бы, не вручи я ему составленный Ириной перечень, приехавший в одном пакете с «Парламентской газетой»...

По нашей традиции остановились у соседнего дома – проститься с Ляпиными. И пока я заходил к тяжело болящему Николаю Федоровичу, Илюша стоял во дворе с Шурой и Володей. «Ну, поехали?» Пожав Володе руку, Илья вдруг с нежданной нежностью обнял Шуру и поцеловал ее в щеку и в лоб. Что это было? Что скрылось для нас навсегда в этой вспышке?

Затем взяли старт и останавливались до самой Москвы лишь однажды, чтобы долить бензин. В ларьке возле АЗС я купил Илье эскимо, и время от времени посматривая в его сторону, гадал – угостит он Гешу хоть малым кусочком или нет? Не угостил, однако, твердо отводя левой рукой просящую лохматую мордень. Наш сын всегда держал с собакой строгие отношения старшего и младшего. Так мчались мы, довольные друг другом, хорошей дорогой и тем, что в багажнике бултыхаются дары небогатого нынешнего лета. До нулевой черты оставалось неполных девять дней.

Господи, если ты есть! Дашь ли понять смысл беспощадных твоих дел?

 

1999

 

Опубликовано в книге Ильи Тюрина «Письмо», М., ХЛ, 2000

 

 

 

Итак, мы открываем для всех, всех, всех, кому ведом интернет, обновленную версию сайта «Дом Ильи», созданного и появившегося в сети в 2012 году. В прошлом, 2017-м, по моему недомыслию, сайт был снят провайдером с делегирования, его контекст, как водится в таких случаях, обнулен. А «потерявши плачем»… На счастье отозвался старый телефонный номер и делавший вместе с Ириной Медведевой «Дом Ильи» программист Владимир Климанов сказал, что «кажется, что-то осталось в моих архивах»… Остались главная страница, названия разделов и рубрик, процентов 30 текстов, ещё меньше – иллюстраций. Однако решение было однозначно: дому сему надо жить и жить! Ведь не затем мы, родители Ильи, и множество наших замечательных друзей и соратников собрали под его виртуальной крышей драгоценный концентрат судьбы поэта, его стихов, рисунков, песен, публицистики, чтобы всё это однажды кануло в никуда. 
  
Отдельная тема – истинное сокровище текстов, по форме комментарийных, написанных «по поводу» тех или иных фактов творчества Ильи Тюрина, но по существу абсолютно самоценных, являющих собой блистательные образцы русской художественной критики. Истинно говорю вам: сейчас так не пишут! Да, все они опубликованы в 14-ти номерах альманаха «Илья», но можно ли сравнивать тираж превосходного, но камерного журнала с безграничностью интернета? 
  
При всём том время – зверь ненасытный. В мае 2016-го ушла из жизни Ира Медведева, мать Илюши, организатор и вдохновитель всех наших побед на ниве памяти о нём. Не стало хозяйки в доме виртуальном, да и реальном, земном тоже. Но по-тихому смириться с этой ничем и никем невосполнимой потерей, дать волю паутине и ржавчине забвения? Не сродни ли это предательству? Одним словом, мы продолжаем здесь и всегда наши стихи, песни, спектакли, мы вновь собираем друзей для сотворчества, памяти, печали и радости – поровну на всех. Может быть, комнат в «Доме Ильи» стало чуть поменьше, а потолки чуть пониже, не так светло за окнами и звуки, кажется, приглушены, но это первое впечатление. Дом жив, его двери открыты настежь, он по-прежнему рад каждому входящему. И это - главное. 

Николай Тюрин