Стихи

Часть 12

К оглавлению





ЛЮБОВЬ

Е.С.
В молчании, в словах и в жесте
Погибнул дорогой предмет;
И ум уже отведал мести
Несбывшихся благих примет.
Течение двух жизней равных
Спокойствием вдовы полно,
Но редкий миг печалей давних
Делить нам поровну дано.
Таков мой домысел. Тирады
Без адреса лицом рябы.
Мы оба знали: от досады
Расчувствовавшейся судьбы
Могло спасти одно покорство –
Но вслух клевещут на нее
Мое разумное упорство
И простодушие твое.
Все было слишком поздно? рано?
Кто отступился – я или ты?
В прошедшем словно истукана
Я вижу грубые черты.
Он прост; и в храмовом приделе,
Где он хранится – держат тьму.
Туда пускают на неделе
В особый час по одному.
И вот текут. Что только могут
Изобразить лицом – все тут.
Здесь в равной степени тревогу
Со смирною тоской несут.
Все благодарно примет глина –
Воспоминаний детский флот,
И тост во славу исполина,
И в кулаке зажатый счет:
Хотя моленье не подложно –
Перун для глаз неколебим,
Но вера лишь тогда возможна,
Когда ты был унижен им.


16-17 июня 97



* * *
Е.С.
Я видел в эту ночь тебя.
И ради появлений этих
Я буду рад сказаться в нетях,
Изъяв из мира сам себя.
Я буду рад лишь видеть сон,
Недоблестный, но павший воин,
Поскольку был бы недостоин
Узнать, что он осуществлен.
Без смысла в комнате стою:
Два года я того не ведал.
Я оскорбил тебя и предал
Чужой земле судьбу твою.
Не знаю, что произошло.
Меня спасут твои набеги:
Твое проклятие на веки,
Как ангел радости, сошло.


18.06.97



ПОХОРОНЫ БРОДСКОГО
Мне самозванство запретило
Делить с чужими власть мою,
И венецийскую могилу
Я издали осознаю.
Воссоздаю печальный опыт
На лицах дворни записной,
И снизу доносимый ропот
Бредущей обуви земной.
И в шествии фаланги стройной
Своих и зрительских цепей,
И в блеске урны неспокойной,
И в тучном ходе голубей.
И в глухоте окружных башен,
И в сотрясении воды –
Встает Орфей, велик и страшен,
Идет, и пробует лады.
Он шел, одет случайным шумом,
В другую сторону, один,
Навстречу однозвучным думам
И гулу движимых картин.
Как много шло в потоке мимо
И ложных, и прекрасных сил!
Но он борьбу и гибель мира,
Невидимый, не ощутил.
И был он большему созвучен:
Не различая свет и тьму,
И равенством нежданным мучим,
Он молча следовал ему.


22.06.97



НА ГИБЕЛЬ АЛЕКСАНДРА ЗАХАРОВА, ФИЗИКА
Не чудо, что рука живая
Все съест – и живо, и мертво.
И я над мертвым уповаю,
Что не позорю дух его.
Как сделалось, что остальными
Словами я теперь незрим,
Что мне понадобилось имя,
При жизни нужное другим?
Но для него освобожденье
Вершится свыше или тут,
И горестное сообщенье
Из фразы рвется, как из пут.
И мир в движение бросает:
Его оторванная часть
Так быстро судьбы назначает,
Что нет им времени совпасть.
Кому она придется в руки
Как воскресение свое?
Кому солжет? Кому даст муки?
Кому нет дела до нее?


25.06.97



КРЫЛЬЦО
Поэты разны. Мне от роду
Не впору бойкое перо.
Оно, как давнее тавро,
Не тяготит мою природу.
Мои напевы мудрены
И костенеют год от года,
Но не боятся кануть в воду,
Поскольку сердцем сложены.
Я был бы рад казаться миру
Живым наследником твоим,
О Пушкин, Божий псевдоним,
Чью ненастойчивую лиру
Мой карандаш вплел в сотню грив
Стихов нечесаному клиру
И после возвратил кумиру,
Все струны лыком заменив.
«Но что есть толку в переделке? –
Вы скажете, мой судия, –
Искусством слога вы и я
Равно от боткинской сиделки
И от «Полтавы» далеки».
Но подражанья и подделки
Я не равняю, хоть и мелки
Меж них различия ростки.
При родственных чертах и сходстве
Им силы чуждые даны.
Не чувствующая вины
В окружном горе и сиротстве,
Подделка тянет соки их,
Без мук рождая шум и скотство –
Но только стыд за злое сродство
Дан подражанью на двоих.
Покуда робкою строкою
Она крадется на листы, --
Лишь им питаются персты
Знакомых с лирой и тоскою,
Небритых, чуть живых творцов,
И рифмой с древней бородою
Поют стада покрытых ржою
Литературных праотцов.
И сводный полк названий строгих,
В шкафах сомкнувшийся в ряды,
Собой затмил его следы –
Следы своих падений многих.
Им жили тьмы переводных
Романов и стихов убогих –
Солдат словесности безногих,
И взводы гениев лихих.
И я, в селе подвластный небу,
Сбирающий малину в горсть,
Один поэт на двести верст –
Лишь в нем одном являюсь Фебу,
Как в престарелом пиджаке.
И речь моя понятна склепу
Лесов, и кирпичу, и хлебу,
И светлым волнам на реке.
Чужой направленный рукою,
Я вижу в два свои окна,
Как ночь стремится быть вольна
От высшей силы и покоя:
То в листьях прошумит она,
То стен дотронется рукою -
Но умолкает вновь с тоскою,
Тому подобию верна.


Коленцы, 7.07.97



* * *
Все знают, чем прекрасно заточенье
Для летней скуки праведной души.
Ей кажутся целебными движенья
Недель и трав, и бабочек в глуши.
Но от спасения нескромных взоров
Рассудку не укрыться в деревнях,
Среди печей и радужных узоров
Небытия на многолетних пнях.
Я отвлечен от городских трудов,
И сердца запоздалое усердье
Ночует в небе конченного дня.
Гляжу без зла. Минуй мой бедный кров.
И словно мудрость или милосердье,
Яви свой лик: не беспокой меня.


Коленцы, 8.07.97



ДЕРЕВНЯ
О, как нетрудно было догадаться,
Что сил не хватит на земную рать,
И здесь урочной гибели дождаться,
И мир упреками не волновать.
В простых предметах видится бессмертье,
И высший дух окутывает ум.
Как в сказках языку доступны черти –
Так зло забавно ходу сельских дум.
Здесь нет восторга – нет и примиренья.
Речь тянется по ветру наравне
С душой сожженных листьев, и у зренья
Нет повода принять пейзаж вполне.
Здесь ясный свет; и трюки мирозданья
Приобретают прелесть на глазах.
В наличниках нет русского сознанья –
Как нет богов в прекрасных небесах.


Коленцы, 10.07.97.



ПОМИНАНЬЕ
Передо мной идет семья других,
И каждый в ней опаснее, чем я.
Их речь сильна; и лишь сквозь торсы их
Ко мне спешит единственность моя.
Там всякий мелкий жест неразличим,
Но общее для них небытие
Подаст свой голос, если перед ним
Стоять в молчании, как в одном белье.
Тогда не будет шума. И никак
Себя не обнаружит страх земной.
И пробуешь ногой осевший мрак,
И слышно «прочь», но чувствуешь: «за мной».
Спрячь этот сон. Ты видел все в бреду.
Молчанье под беседой утаи.
Ответь, что был кошмар: стоишь на льду,
Глядишь – следы, и узнаешь свои.


27.07.97



* * *
В дурном углу, под лампой золотой
Я чту слепое дело санитара,
И легкий бег арбы моей пустой
Везде встречает плачем стеклотара.
Живая даль, грядущее мое –
Приблизилось: дворы, подвал, палата.
Всеведенье и нижнее белье
Взамен души глядят из-под халата.
Тут всюду свет; и я уже вперед
Гляжу зрачком литровой горловины;
И лишний звук смывает в толщу вод,
Пока строка дойдет до половины.
Я счастлив, что нащупал дно ногой,
Где твердо им, где все они сохранны.
Я возвращусь, гоним судьбой другой –
Как пузырек под моечные краны.


11-13.08.97



ПЕСНЯ САНИТАРА
Жизнь моя адова! Что тебе сделал я?
Как тебе мало других,
Кто уж не вынул из рубища белого
Рук неповинных своих!
Фартуки набок, поденщики вьючные,
Вверх не глядящий народ.
Двери проклятые, скважины ключные!
Кто вас еще отопрет.
Ухо, что воем страдальцы наполнили!
Худо тебе у плеча,
Если плывет – чтобы мертвые вспомнили –
Зов гражданина врача.
Клети звериные, дни дезинфекции!
Пусть вас не будет в аду,
Где, отрешенный от сна и протекции,
Я по настилу пойду.

12.08.97


* * *
Во тьме потрясенья улегся порядок -
Я только им и живу.
И песни не то, что приходят в упадок,
Но знают свою канву.
Походка вся из торжественных линий,
И злая фигура ждет
Удобного случая сделать длинный
Скачок и уйти вперед.


19.08.97



* * *
Если кто по дружбе спросит,
Точно ль бросил я стихи –
Отвечайте: разве бросят
Кукарекать петухи?
Разве городская птичка
Бросит каркать из гнезда? -
Бесполезная привычка
Нам дается навсегда.
Это все равно, что плакать,
Ковырять в носу, кряхтеть,
Старичку плести свой лапоть,
Бабке – рядом с ним сидеть.
Слушайте, как ноют слоги,
Как в их северный напев
По кадык врастают боги,
С головой уходит гнев.
Пусть поймут: нельзя оставить
То, что не было трудом,
И другому предоставить
То, что есть и так в другом.
Как бы ни казался скушен
Путь к родному маяку, -
Сизый гребешок послушен
Своему кукареку.
Что ж до месячной разлуки
С ним в преддверие зимы –
Пусть поймут, что жгут нам руки
Грозные считалки тьмы.


13.10.97



ФИНАЛ
Семнадцать лет, как черная пластинка,
Я пред толпой кружился и звучал,
Но, вышедши живым из поединка,
Давно стихами рук не отягчал.
Мне дороги они как поле боя.
Теперь другие дни: в моем бору
Я за простой топор отдам любое
Из слов, что не подвластны топору.
Подняв десницу, я готов сейчас же
Отречься от гусиного пера.
И больше не марать бумагу в саже,
Которая была ко мне добра.
Я здесь один: никто не может слышать,
Как я скажу проклятому нутру,
Что выберу ему среди излишеств
Покрасочней застольную игру.


17.02.98



* * *
Кто создал вас — леса, поэты, кони?
Я здесь один — взываю к вам и жду:
Черкните имя этого Джорджоне,
Кто так решил минутную нужду.

Сухая кость, высокое паренье
И легкий гнев: труд меньше, чем на час.
Ему было плевать на озаренье,
И бег Его преобразился в вас.


1998


МОНАХ
(Набросок)

Монах:
Монах и дождь – одна и та же вещь.
По крайней мере, оба мы оттуда.
(смотрит в небо)
Собачий лай и беспокойство кур
Предсказывают наше появленье,
А как появимся – нас проклянут,
Поспешно запирая дымоходы
И ставни окон в случае дождя,
А в случае монаха – дверь на кухню
Или заветный ящичек бюро.
Нас радостно не встретил ни один,
За исключеньем слепня, и на свете
Нам все знакомо кроме трех главнейших
Вещей – покоя, сытости и правды.
К тому же, всякий дорого бы дал...

Проезжий:
... за мудрое решение вопроса:
Как нам проехать в монастырь Клюни?

Монах:
Изволили меня спросить вы, сударь?

Проезжий:
Да, мой отец. Я еду с вами рядом
И до сих пор не мог решиться в стройный
Храм ваших рассуждений постучать.

Монах:
Вы слушали? Ну-ну, не отпирайтесь.
В Клюни нам с вами будет по пути.
Монах Огюст – я тамошний келейник:
Был, так сказать, в миру.

Проезжий:
Еще монахи странствуют и в наши дни?

Монах:
Что ж? Хлебом не ссужают небеса.
Однако овцы в этом не отстали
От пастыря: мошна моя пуста.

Проезжий:
Я думал, для служителей господних...

Монах:
... телесная провизия суть тлен?
Я с вами в этом полностью согласен.
Возможно, мы вдвоем могли бы также
И мой желудок в этом убедить.
Я сам два дня стараюсь: все напрасно.

Проезжий:
Шутливость выдает благополучье.

Монах:
Благополучье духа; а его
С благополучьем тела тот равняет,
Кто собственным примером убежден...


1998



* * *
Ничего не пишу, потому что не чувствую
Ничего, что хотелось бы записать;
Потому что все мысли какие-то устные,
Или просто их нет. И нас...ть.
Я хотел бы представить все так, что склоняюсь к безумию,
Или смерть я зову, или Бога зову,
Но все эти слова, при значительной сумме их,
Выдают – и кладут на траву.
Дать подписку себе: о невыезде грифелем
За пределы пустой, белоснежной канвы.
Я оттуда. Тот мир – он не так удивителен,
Как, им пользуясь, может, подумали вы.


9.06.98

 

* * *
Сейчас уже второй час ночи.
Поэтому, без дальних слов,
Приступим. Если кто не хочет –
Пусть он уйдет. Приятных слов.
Народ считает, что поэмы
Должны писаться десять лет,
Но это домысел. Проблемы
Долгописанья нынче нет.
Она исчезла. Годы, лета
Сдались неделям и часам,
Поскольку тяготить планету
Недолго остается нам.
Нужны ль поэты-вестовые?
Сам род людской за них летит,
Столбы считая верстовые,
И математиков плодит.
Дух времени сейчас – движенье.
А где же тишина, покой?
Где память множит сбереженья
Неторопливою рукой?
Чтоб меньше длился наш период,
Скажу: на Фрунзенской, внизу,
Стоит квартал. Он как бы привод
К испорченному колесу:
Ремни пылятся, паутина
Фламандской сеткой облегла
Уже лишенную тепла,
Но не умершую картину.
Деревья, пыль. Холстом покрытый
Пикап – скорей всего ничей.
И протянулись волокитой
Дома, что делают врачей.
Масонской ложей пахнут виды;
Кварталов киевских тоска –
Безлюдный вход, плющом обвитый,
И с объявленьями доска.
Как будто ты стоишь в приемной,
Ленивый летний пешеход,
И в окнах шмель свершает томный
Микроскопический полет.
На вахте сторож застекленный:
Зеленый стол, тридцатый год.
Несомый греческой колонной,
Слегка подмокший небосвод.
Налево в рамке расписанье
Несуществующих затей,
И воздух черен от сознанья,
Что все вокруг полно людей.
Уже июнь, еще не август.
Кой-кто слоняется вдоль стен.
Щелчок: выходит доктор Фауст
Из двери с грифом «д. м. н.».
Такие лестницы, как будто
С них строить начали, и зал
Дрожит от каменного зуда,
Как переменчивый вокзал.
Вообще, тесно и бедновато:
Граффити, липкие полы –
Но что за строгие громады
Снаружи видеть мы смогли...


1998 (не окончено)



* * *
Печально, что никто не объяснил
Решительно никак природу слова.
Оно — начало доброго и злого,
С его уходом мир бы ощутил
Такую боль и глубину событья —
И вновь бы совершил свое открытье.

Мои слова, рожденные умом,
Еще не став собой, уже солгали.
Но хуже то, что и в уме едва ли
Я их сказал бы о себе самом.


1999



РОЖДЕНИЕ КРЕСТЬЯНИНА
Рождается один из тех, кто позже
Согнет главу под рост дверной щели,
Чьи руки как влитые примут вожжи,
А голос, подчинившись, станет проще,
Чем пенье трав, жужжание пчелы.
Он будет знать без слов и выражений
Значенье каждой части бытия,
Усиленной десятком отражений
В воде и небе, в стеклышках жилья.
И слово «Русь», услышанное где-то,
Не выделится для него среди
Шуршанья поджигаемой газеты,
Нытья машин, увязнувших в грязи,
Раскатов приближающейся бури,
Нелепых и беспечных матюгов,
Дорожной пыли и манящей дури
Цветов и злаков с голубых лугов.


Коленцы, август 1999

 

P.S. от родителей Ильи:
Стихотворение "Рождение крестьянина" мы нашли 1 мая 2000 года, когда после горестных восьми месяцев без Илюши приехали в наш деревенский дом в Коленцах.
Листок с автографом лежал среди последних - августа 1999 года - рукописей Ильи.
И это был последний привет нам от нашего сына.
А 24 мая 2000 года в Московском драматическом театре "Сопричастность" мы уже представляли собравшимся книгу Ильи - "Письмо", только что выпущенную издательством "Художественная литература".
Вот тогда-то, со сцены, впервые и прозвучало это последнее Илюшино стихотворение.