Стихи

Часть 11

К оглавлению

 


ДОЖДЬ В МОСКВЕ
Немногие увидят свой конец
Таким, каким я вижу этот ливень,
Где медленно из облачных овец
Вдруг молния высвобождает бивень.
На улицах спокойно. Полных вод
Хватило для того, чтоб все колеса,
Все фары, каждый каменный завод,
Все небеса – удвоились без спроса.
И время ненаказанным бежит,
Но розга не впустую просвистела.
Во всем, к чему он сам принадлежит,
Глаз не находит собственного тела.
А значит, все на месте, все с тобой.
Жизнь и разлука с ней неразличимы,
Но первая отходит от второй
На полшага: мы делаемся зримы
Самим себе и миру самому.
Таков последний миг, но не расплаты.
Мы вытесняем, погрузясь во тьму,
Свет в последождевую кутерьму –
На плиты стен и кровельные латы.


1.05.97



ПОТОМСТВУ
Как стар я ни кажусь себе один –
На людях старость пустят за уродство.
За то, что с телом с ними я един –
Двойным расплачиваюсь инородством.
Лишь в худших мыслях и в легчайших снах
Я отделял себя от их народа.
Но прежде, чем минута на часах
Пройдет, наш круг дополнится природой.
Я двигаюсь. Движение мое
По комнате, судьбе – не сила тренья,
А злое производное ее –
От вашей новой массы отделенье.
И треньем масс, а не земли и стоп,
Закон впускает чудные поправки.
Не верю времени: в нем глаз находит то,
Что нужно для спасения от давки –
Слепую протяженность. Я не дам
Пришедшему за мною руководства:
Нет будущего. Не решить годам,
Чье превосходство или первородство.
Но только от вины остерегу
За споры о своем предназначенье:
В вас воля, от которой я бегу,
Мне внятная через чужое зренье.
Для вас я бессознательно примкну
К противовесу – к вашей вечной муке.
Но только за одно мою вину
Хочу признать, тем развязав ей руки.
Сквозь нас вы видите, что мир не нов,
А плавает, как скорлупа, в прошедшем:
Меня считают выходцем миров,
Но ни один не называл Вошедшим.


3.05.97



* * *
Слышишь? Ночью так хочется пить.
Значит, кончено с новой зимою.
Нам дано и в молчании жить,
Как не могут ни реки, ни море.
Майский черный – как молотый сорт –
Черный час налегает на веки,
Но сознанье поставит рекорд –
И проступит окошко в прорехе.
Далеко ли теперь до него?
Тишина расстоянью не мера.
И в обеих для нас ничего
Не оставлено: воля и вера.
Ночью слово само по себе.
Мы находим в беззвучии место –
Это вера диктует судьбе
Непонятное силою жеста;
Это воля – ты знаешь ли сам? -
Божья матерь, материя, милость
Так же тихо сопутствует нам,
Как Эдипу в молчанье открылась.


4.05.97



* * *
Случайный том, как разбирают печку,
Моя рука достала из других,
И медного заглавия насечку
Лучом не тронул будущий мой стих.
Чугунные не встрепенулись кони,
И перед Богом не раздалась мгла.
Но пыль запомнила толчок ладони,
И в мозг минутной тяжестью легла.
Я все забыл. Но, отразившись в речи,
Тот мелкий жест определил другой.
Мы лепим из секунд стихи и печи,
Чтоб было им, где шарить кочергой.


5.05.1997



* * *
Прикрыв от тяжести лицо,
Я передал его ладоням –
И только голое яйцо
Сидит на теле постороннем.
Но видеть продолжал зрачок,
Но слышать требовали уши, -
И только наблюдать я мог,
Как мир младенцем рвется в душу.
По прихоти его стеклись
Такие силы отовсюду,
Что недостойную причуду
Я принял за слепую высь.
И миг оформился в слова,
И ринулся в ее пустоты.
И давит честную зевоту
Нетронутая голова.


7.05.97



РУБЛЕВ
Мне чудится счастье, не данное мне,
Когда посторонним пятном на стене
Я вижу богиню и сына ее
И тело теряю свое.
Мне кажутся знаки их временных бед
Навечно влитыми в мой собственный свет,
Как будто узла этих лиц тождество
Дало мне мое Рождество.
Здесь два расстоянья меж них сочтены.
Одно – сокращенное взглядом жены,
Второе – Ему в складках мглы золотой
Открылось доступной чертой.
И воздух сгустился. И трещины дал
Трагических судеб единый овал,
И мимо две жизни прошли, и года –
Как им и хотелось тогда.
И слезы встают за пропавшей спиной,
Минутой терпенья скопляясь за мной.
И в недрах земли, где минуты не жаль,
Со звоном сломалась деталь.


8.05.97



ТОМАСУ МОРУ
Барка сызнова на море,
Шлюшка ждет у берегов.
Но, пока я здесь, Том Мор –
Ради Бога, будь здоров.

Шлю мой вздох друзьям и стужу
Всем, кто смерти мне хотел,
Да любому року – душу,
В чье бы небо ни глядел.


9.05.97



* * *
Живущему, как прежде, на Земле,
Отравленному, как ни разу прежде, -
Мне кажется, что вещи на столе
Все те же, и изъяна нет в одежде.
В кармане звякнет (если протянуть
К нему в живот неласковую руку):
Так было утром. И полдневный путь
В окне купе не обновил округу,
И свежестью спасают не слова.
Привычка к ним нас убедит в обратном:
Стежки у хирургического шва,
Они ценны в повторе многократном.


10.05.97



* * *
Как будто правда создает стихи!
Вот правда: два стола и стул меж ними,
Да время перед девятью ночными
Часами сна – лежи и стереги
Родные тени стула, двух столов,
И собственные полминуты блажи:
И ничего от этого (ни даже
Бездушия) в квадрате новых слов.


10.05.97



* * *
В мгновенной и чуткой отваге –
Вот словно по зову блесны –
Я ощупью лезу к бумаге
И не узнаю белизны.
К сплетению равных волокон
Пытаясь добавить свой след, -
Вот я отшатнулся от окон,
Когда зажигается свет.
Вот копится пыль на деталях
Ребенком разобранной тьмы,
И мерно качает усталых
Движенье гранитной кормы.
И буквы выходят из пальцев,
(Я сделал, и лег на живот)
Как будто бы племя страдальцев
Во мне неизменно живет.
Что звезды, их ласковый лепет
Лишь ночью на слух различим –
Ручной и заемный мой трепет,
Как смерть, не имеет причин.
Бумага – их смертное поле.
Спускаясь в последний приют,
Их зрение рыщет на воле,
Не зная, что встретит их тут.
Вот ночь, как зовущие блесны,
Вот мы остаемся одни,
Вот пыль, вот и окна (как просто!),
Вот свет – вылетают они.


10.05.97



* * *
Прежде, чем его сны заклюют,
Горемыка снял с тела печаль
И повесил на плечики тут,
Чтобы я ее к телу прижал.
Нас не боль забирает в тиски,
А примерки портновская нить,
Но сукно стопроцентной тоски
Щегольство не дает нам сменить.
Где ты, Божие веретено?
Что угодно мы станем беречь –
Только бед дорогое сукно
Не истлеет на тысяче плеч.
Потому что дано за него
Слишком многое первой рукой
И незрячее наше родство
В том, что платим мы долг круговой.
Я стою на крыльце темноты,
И от ясности время дрожит.
Я не знаю, что думаешь ты,
Наш портной, наш примерщик и жид.
Это ты подобрал мне мой путь.
Благодарность не так велика,
Но от платья свой клок отщипнуть
Не поднимется эта рука.
И до рубища не оботру
Благородных обид рукава
Ни в тиши, ни на гнущем ветру –
Пусть их тяжести сносят слова.
Знаю, что принужден испытать
Все до дна отдающий поклон,
Но хочу приодевшись узнать,
Чем еще я с плеча подарен.


11.05.97



* * *
Я только что мой тихий кабинет
Два реза пересек и сел на стуле –
Но тех шагов уже на свете нет,
И шторы теми легкими вздохнули.
Как радость тех бесплодных двух минут
Свободной паузой отделена от этой,
Перерожденной в летопись и труд,
Ее наследницей переодетой!
Глазница та же. Вид жилища в ней
Не просиял и вдруг не стал темней.
Но в том, что ничего не изменилось,
Я вижу только аккуратность дней –
От нас оберегаемый музей,
Тесемки чувств и послаблений милость.
Исчезновенье на моих руках.
Здесь целый мир нескладною газетой
Клевал шаги и чистился в словах,
В двух половинках сущий, и никак
Не различающий меж той и этой.


18.05.97



24 МАЯ 1940
Год, как я вижу недолжное, лишнее;
Праздную чуждое мне.
Будто сегодня все мертвые ближние
Пляшут в настольном огне.
Или сознание делает сотую
Злую версту за чертой –
Будто я вижу твой берег за Охтою,
И абажур золотой.
Что там на стенах? Какие за стенами
Звуки доступны тебе?
Кто ты, покуда немыми сиренами
В грубой влеком скорлупе?
Кто тебе дал по канону сочельника
Нимб твоих рыжих волос –
Смутную радость жужжащего пчельника
Будущих слов? или слез?
Чей ты Иосиф? Где братья соседские,
Где же волы у яслей?
Эти вопросы последние детские
В жизни, покуда мы с ней.
Это для нас любопытство, ребячество –
Но и для Бога простой
Способ повыведать: что обозначится
В Нем этой малой чертой.
Ибо Он знает: пока не отпрянули
Мы к рубежу своему –
В мыслях и голосе, поздно ли, рано ли –
Мы обратимся к Нему.
Это уже Рождество и Успение.
Выберешь сам наугад.
Слышишь за стенкой непрочное пение
Граждан своих, Ленинград?
Души случайные, тени печальные
Слабо выводят сквозь сон.
Город портов, пять утра, и причальные
Блоки затеяли звон.
И исчезает святая окраина
Вдаль над провисшим бельем.
Выпьем за Родину, выпьем за Сталина,
Выпьем и снова нальем.


25.05.97



ЧЕРНАЯ ЛЕСТНИЦА
Конец весны в предместие больниц.
Людей как не было, две-три машины,
И голоса таких незримых птиц,
Что словно купы бесом одержимы.
Нельзя запоминать вас наизусть,
Кварталы детства. Дом для пешехода
Уже постольку означает грусть,
Поскольку в нем тот знает оба входа:
Парадный первый, видный исподволь,
Как будто боль его внутриутробна –
Но вещь сама перерастает в боль,
Когда второй предвидеть мы способны.
Исчерпывая кладку стен собой,
И завершая дверцею жилище –
Он боком входит в память, как слепой,
Который трость потерянную ищет.


28.05.97



ГРОМ
В ложных сумерках всякое горло в Москве
Говорит о грозе в полный голос.
Есть, где ужаса взять помутненной листве;
В буйстве форток читается гордость.
И плывут по короткому небу пловцы,
Как в купальные дни на запруде –
Тяжелы и упруги, как все жеребцы,
Все машины, все купы, все люди.
Меркнет дом – будто бы за спиной беглеца
Уменьшаются образы вышек,
И соседского в раме не видно лица,
Хоть и знаешь, что к ливню он вышел.
И клубящийся гром в близорукой траве,
Как ладонью, находит початок:
В мыслях неба, в курчавой его голове
Остается родной отпечаток.
Но с глазницы спадает виденье дождя,
И встаешь у долины при входе –
Как слепые певцы себе жаждут вождя,
А на грех только зренье находят.
Глаз увидит, как начатый в ливень стишок
Обратится посланием с Понта –
И сознание опустится вниз на вершок,
Словно те, кто достиг горизонта.


4.06.97



ДЛЯ ПУШКИНА
Я буквой начинаю стих,
Когда мне хочется начала –
И в черных записях моих
Найдутся три инициала.
Они не значат ничего.
И вздор под ними ими правит,
Но имя бога своего
Им каждый облак предоставит.
Один из них избрал я сам
Для поклонения дурного:
В двух буквах обратится к вам
Мой неуспешный Казанова.
Второй выходит на крыльцо,
Как будто вонь избушки гонит
Его наружу, но лицо –
В любом Пегаса с места стронет.
Обоим словно ведом код,
Что позволяет внутрь пробиться –
Но только третий каждый год
Ко мне просителем толпится.
Я слышу гомон у дверей
И жду колеблющимся ухом
На промелькнувший тут хорей
Настроиться коварным слухом.
И в почерневших небесах,
Чужая нашему испугу,
Проходит буря на глазах
У мира к розовому югу.


6.06.97



* * *
Встали поздно, перед самым жаром полудня,
И следили, как колеблется сознание.
Ум не знает, горячо ему иль холодно,
И на помощь призывает мироздание.
Он тревожными догадками оденется
И сомненьями свободно опояшется,
И внутри словоохотливая пленница
Отворит окно и молодцу покажется.
Сколько слов у языка перебродившего,
Чтобы выбрать среди раковин погибшую!
И печаль свою невыгодно излившего
Узнаешь по обращению к Всевышнему.
Голоса пересекаются безгрешные,
Лишь покуда есть глухие да неумные,
Лишь покуда есть ущербные, нездешние
Перепонки барабанные и струнные.
На любой вопрос ответ летит заранее,
Потому что он один на всю губернию:
Любопытству откликается незнание,
Будто лоб произрастающему тернию.
Те – поэты, для кого одно сравнение.
Кто умеет угадать сквозь мглу попарную,
что для этих двух придет соединение –
Очевидности отчаянье суммарное.
Неизвестно, что на свете тяжелее снесть.
Но молю, чтобы услышать не случилося,
Как поется на два голоса благая весть:
Настоящее выпрашивает милости,
И из будущего глотка огрубелая
То ли требует к себе, то ли прощается.
Только прошлое упрека мне не сделает,
Потому что лишь оно не возвращается.


11.06.97



* * *
В великую грозу – и я при деле:
Ее бессилье мне передалось,
И те движенья пробуждает в теле
Что кажется – у нас одна с ней ось.
Почуяв странное своей природе,
С набегу оземь бросилась вода –
И уголок пера в чумной погоде
Клюет основу так, как никогда.
Но спешка здесь не гений обнажает –
Я профессионально ей грешу:
Рука едва за ливнем поспевает,
И я, боюсь, на память рай пишу.


14.06.97



* * *
Я легкости хочу, пускай я брежу,
Что Пушкина мне прояснит она,
Но я по крайней мере обезврежу
Себя от разума, как от вина.
Когда рука погонится за словом,
Разбрызгивая грязь чернил вокруг, -
В обличье кратковременном и новом
Я обрету мой золотой досуг.
Сравнения, неравные природе,
Oт вольной скорости неясный тон
Я различу в случайном песен сброде,
Который никому не подчинен.
Восторг очей не будет переменным,
Поскольку слабости найдут в нем кров.
И стану я читателем отменным
Чужих, несносных, но живых стихов.


16.06.97