Стихи

Часть 10

К оглавлению

 

 


ПОСВЯЩАЕТСЯ БАЙРОНУ
Лондон дышит. И в дыханье этом
Что ни вздох — к бессилию шажок.
Муза, возвращаясь от поэта,
В мысли оставляет сапожок.

А наутро вновь переобута:
Вовсе не стесняясь наготы,
Точно в срок является, как будто
Ждать ее способен только ты.

Все, что появляется с Востока —
Солнце. Все, что чудится в тиши —
Лишь она. Все, чтимое с восторгом —
Ложь и ложь. Но даже и при лжи —

Это связь. И как ни брей щетину —
Дальнозоркости не избежать,
Ибо взгляд, до слова ощутимый,
Только ей и мог принадлежать.


4.04.1997



ПАМЯТИ МАНДЕЛЬШТАМА
Нам памятные числа в ряд
Выстраивают время: десять,
Пятнадцать, сорок, пятьдесят –
В надежде нас точнее взвесить.
Мы начинаемся тогда,
Когда по чьей-то смерти минут
Определенные года,
И Землю к нам на шаг подвинут,
Чтоб твердость подгадать стопе,
И мозгу в маленькие мысли
Плеснуть словарь, и на пупе
Связать их в узел, чтоб не висли.
Когда же разум обретет
Для цифр достаточную крепость,
Нам снова подвернется год,
Как неразборчивая редкость, -
И нету смысла полновесней,
Чем том, каким она полна.
И нету сил смешаться с песней,
Которую поет она.


13.04.97



* * *
Не правда ли, боимся пустоты
От полного отсутствия метафор
На эту тему? Будто с нею ты
Не азбука, а звук — как имитатор.


14.04.1997



ПАРКЕР
(Мои чернила)
Я говорю: я не прерву письма
До черных дней, до пиццикато Парки, –
Но ты – мой черный день, флакончик Паркер.
Какая за тобой настанет тьма?
Какая чернота, ты скажешь ли,
И что за глушь, не знающая вилки,
Быть может действеннее замутненной мглы
Твоих следов на горлышке бутылки?
Ты, о флакон, ты не бываешь пуст.
И я, как Ив Кусто, в твои глубины
Всего на четверть обнаружил путь.
Даст Бог – я опущусь до половины.
Даст Бог дождя, даст ночи – я приму
И на себя частицу океана;
Даст горя, Паркер, -- и в густую тьму
Мы вступим вместе, как в дурные страны.
Ты знаешь их. Ты мне переведешь
Их крики и питейные рассказы,
Пока и сам за мной не перейдешь
На тот язык, что за пределом фразы.
Где Паркер мой? Я многого хочу.
Перо не смыслит крохотной головкой.
Я только море звукам обучу:
Оно черно. Как след руки неловкой.


16.04.97



* * *
Решимость перейти из кресла на диван
Является одетая строкою:
Воскресный гул двора переполняет жбан
С тяжелым, как строительство покоем.
Все тяжко в тишине, и жернова картин
Опережают дымовые трубы,
Как будто звук дает всем веществам один
И тот же вес – но чувствуют лишь губы.
В любой апрель Москва растворена в окне,
И смотришь будто на сосуд с тритоном:
Как перепонкой лап, окраины ко мне
Несут туман и гонят дальний гомон.
Как трудно небесам! Но здесь не крикнешь «как»:
Излишний шум квартир – с отчетливым и нежным –
Остыл на проводах, и восклицанья знак
Засел в часы маховиком и стержнем.
Трамвай со стороны реки, из полусна
Зовет парчой завешанные залы,
Где пальцев юркий класс спешит налить вина
В стакан для головы – как та сказала.
Нет смысла подниматься над чертою глаз,
Чтоб это обозреть, поскольку город сверху
Нам виден сквозь других, и узнается в нас,
И в точках птиц глядит надземной меркой.


19.04.97



* * *
Подобно нищим на заглохшем пире,
Мы радуемся тесноте явлений.
Но разве пошлость подбирает в мире
Не только то, что ей оставил гений?


Апрель 1997



* * *
Я чувствую, как много впереди
Ни звуком не оправданного гула —
В котором есть миры, но посреди
Которого не плачет Мариула.
А значит, сам он только адресат
Наружных слез, летящих отовсюду...
Я знаю, что меня не воскресят,
И потому не осужу Иуду.


21.04.1997



ПРОВИНЦИЯ
Городок, городок... То и дело
Словари, спотыкнувшись, плюют
На бесовское место; и мелом
Побелен придорожный уют.
Как личинка заводится в Боге
(Не спеша: весь орех впереди),-
Переводишь бессмысленно ноги
И теплу доверяешь пути.
Вот как сделано счастье России,
Счастье мук и земного кольца:
Будто мы дурачка упросили
Нам ни меры не дать, ни конца.
Вот что сделала даль: бесполезный,
Потому и единственный жест.
Мы не спорим – как век наш железный,
Все занявший, не требовал мест.
И беспечность – избыток кромешной,
Для которой и души тесны,
Тьмы и бедности – только поспешный
Крик с вершины, что мы спасены.
Три часа не хочу оторваться.
Будто в лжи откровенье нашло
То, что вслух побоялось сорваться,
Но и в истине жить не смогло.
Небо движется как-то толчками.
Гибель – спешка, густой недосуг.
Все, что нужно, мы делаем сами –
Лишь у горя не тысяча рук.


21-22.04.97



ЭТАЖИ
Сгустились толпы. Надо жить в домах,
Которые не стенами, а телом
Соседа ограждают каждый взмах
Твоей судьбы в своем пространстве целом.
Как всякая естественная связь,
Мирская теснота не смотрит в лица.
И дом – живая изгородь для нас –
Несет плоды и может шевелиться.
Но эта жизнь, ежевечерний шум
И молоток пустяшного ремонта
Мне стыд полов и крыш холодный ум
Передает, как рукописи с Понта.
Ладонь жилья конфетами полна.
И, баловням, лишенным сна и слуха,
Нам кажется пейзажем из окна
Его любовь гнезда – к яйцу и пуху.


22.04.97



КАЛЕКА
Урод сидит напротив, и сложенье
Тяжелой головы, как метеор,
Притянет глаз и высветит для зренья
Невидимое в мире до сих пор.
Щадя его, взор не преступит кромки.
Но мы не в силах так жалеть сердца,
Как это могут хрупкие обломки
Уроненного с высоты лица.
Он на закорках рослого несчастья
Встречает любопытство площадей.
Его беда – приближенная к страсти,
И не черты отталкивают в ней,
А только сила, сжатая ударом,
Предметы движет от греха во тьму.
Поэтому мы не узнаем даром
Того, что ведомо за нас ему.


24.04.97



* * *
Е.С.
Я берусь за бумагу и ставлю две буквы, которым
Столько горя принес, что они перевесят язык –
И условленный стих остается намеренно хворым
И лежит в пеленах, будто азбука кроит парик.
Я сегодня узнал твое точное время рожденья:
Это год, нас обоих создавший, толпе уступил.
И полсотни недель поднимают свободное пенье,
И бегут две судьбы, от стыда не касаясь перил.
Эта пара сильна. То ли время нас вместе погубит,
Не желая простить нашу пляску в желудке своем,
То ли общий вопрос, что обоих так тщательно любит,
Донесем до конца – как и нужно для нощи – вдвоем.
Мой восторг небеса передали сегодня погодой:
Вдруг цифирь обрело то, что завтра вернется к нулю.
В гулкой скуке моей каждый звук обращается одой –
Я и вправду свой голос удвоить пространство молю.


24.04.97



* * *
Мы охотнее примем за мир
Все, что плещется над головами,
И в слепой без глазницы эфир
Вознесемся бесправно словами.
И ближайшие руки для нас
Будто временны – будто кочевье
Против воли нас гонит сейчас
Через лица, дома и деревья,
Где у времени только черты
Путевого журнала, в котором
До сих пор остаются листы
И слетаются под руку хором:
Настоящая ценность его –
Близкий топот соратника в беге
К месту сбора, где нет ничего –
Как в глазах у закрывшего веки
Больше нет ни торшера, ни стен,
Словно ночь, что в себе их вместила,
Даже тьмой не соседствует с тем,
Что до утра внутри наступило.
Нет вещей, и застыли дела,
Как вода в зимовавшем стакане,
В форме дна, где их нежить нашла –
На бумаге, на теле, на ткани.


27.04.97



ОСТАНОВКА
Как кружатся кварталы на Солянке,
Играя с небом в ножики церквей,
Так я пройду по видной миру планке –
Не двигаясь, не расставаясь с ней.

Дома летят, не делая ни шагу,
Попутчиком на согнутой спине.
И бег земли, куда я после лягу,
Не в силах гибель приближать ко мне.

Танцует глаз, перемещая камни,
Но голос Бога в том, что юркий глаз –
Не собственное тела колебанье,
А знак слеженья тех, кто видит нас.

Среди толпы Бог в самой тусклой маске,
Чтоб фору дать усилиям чужим:
Чей взор богаче на святые пляски?
Кто больше всех для взора недвижим?


30.04.97