Стихи

Часть 6

К оглавлению

 

 


ЧЕТЫРЕ СЮЖЕТА ДЛЯ ПРОЗЫ

1
Я задаю вопросы, Сатана.
Кто б ни был ты – не принимай на веру,
Не принимай на смелость эту меру
Безделия в отчаянных тонах.
Бессмысленная, снежная страна
Скрывается за трубами в тумане,
И если мы кого-нибудь обманем
С тобой – то только наши голоса,
Летящие от скуки в небеса:
С охрипших берегов ума – в Колхиду,
Безверие, безбожие, обиду
И бесконечность в дар приобретя.
Все это говорит тебе шутя
И не подозревая, что он скажет
Через строку, больной москвич. Москва же,
Как многое, -- тебе принадлежит.
А значит, весь мой слог не подлежит
Хотя бы переводу, мне на радость:
Без слов – дорога вверх, но грустно падать
В твой многообещающий карьер,
А проломить языковой барьер.
Ты все молчишь, а я, глядишь, рифмую,
Хоть мало пользы от того уму и –
И сердцу, как сказал бы здешний бог,
А больше б ничего сказать не мог.
Ты знаешь, суеверие упорно
Лишь в том, что не имеет ясной формы.
Простим ему: he speaks before he thinks
Другое дело – мы не грек и сфинкс,
У нас не те века, не те задачи,
Меж нами – все. И только наудачу,
Да разве что вслепую – приступлю.
Бес выслушай.
Бес, я тебя люблю.

2
Погибшие в беспамятстве, во лжи,
В крови, в противоречиях, и в смерти
По самый рот бредущие – поверьте:
Каких мы слов на стих ни нанижи,
Вы рветесь в каждой паузе, в тиши
Победы, и пока мне было ново
За переплетом скрывшееся слово –
Я знал его на вашем языке.
Вы – груз, что держит лодку на реке, -
Не столько снизу, сколько даже сверху –
Подобно небу, песенке и смеху
Присевшего на весла божества.
Граница, за которую листва
Не каждым октябрем переступает –
Тропинка ваша. Гибель наступает
Не как удар, немедленный и злой –
А словно гость. И неизменно свой,
С вином, в позавчерашнюю газету
Укутанным, и целому-то свету
Трезвонящий о даче под Москвой,
Да севший против лампы, как живой.
Все это вы. И в пламени камина,
Куда глядишь, -- другая половина
Всей вашей смерти (будто сквозь стекло):
Ненужных рук свободное тепло.
Без памяти, без боли, без0 начала,
Завертывая раны в одеяла –
Мы корчимся заснуть в госпиталях,
А снег без сил ложится на поля,
И оба – навсегда. Навечно: то есть,
Их не поднимут – хоть война и совесть,
Хоть санитар из красного Креста,
Застреленный в ночи у блокпоста.


3
Без темы, и неведомо кому
Я посвящаю эти строки. Строки
Переживут меня, и потому –
Они слабей, хоть менее жестоки.
Я верую, что только одному
Лишь мне их удается ненавидеть:
Другие просто предпочтут не видеть
Того, чем успокаиваюсь я, -
И тем сильнее ненависть моя.
Я жил один, и прямо предо мною,
За тонкой, белоснежною стеною,
Под самой крышей жил совсем иной –
И без крупицы общего со мной.
Я рифмовал, склоняясь вечерами
К столу, и беспокойными шагами
Искал дорогу в мебельном лесу –
Чем портил ночь тому, кто жил внизу.
Он был честней, а сны его – спокойны.
Там, у себя, он вел едва ли войны
Без крови и без сна за падший ямб:
Пролетом ниже это делал я.
Сказать по правде, я его не слышал,
Хоть, сотни раз войдя к себе, я вышел
Не меньше – и ни звука от него:
Пока сполна он не отдал всего.
В тот день его монашество сменилось
На дружеский визит (как гнев на милость
Меняет царь – и виселица вдруг
Меняется на годы рабских мук).
Я был один, и чем слабей – тем ближе
Был он. Магнитофон (я это вижу),
Как Прометей, приставленный к стене,
Глухие ритмы посылал ко мне –
Слепые и убийственные волны.
Я утонул и плавал сверху, полный
Мне чуждых, умножающихся сил.
И океанский ветер доносил
Один лишь новый гул. И в этом ветре
Я оставлял балласт: все рифмы, метры,
Все перья, а потом забыл слова –
И пересек тропинку божества.

4
Зима в Москве – скандал и Боже мой.
Чуть полдень бил – а загорятся плошки,
И номер семь увозит на подножке
Комедию мольерову домой.
Да явится суббота за средой,
От вечной ночи позабывши время,
И слабый день прощается со всеми,
Как в оспу. И не узнаешь с утра
Своих стихов, написанных вчера.
Стоят сюжеты и покойны души.
Смирив глаза, пурга стремится в уши –
Мы прячемся в дома и видим сны
Про яркий шум – и этим отмщены.
Зима, конец дорог. Не время помнить.
Толкаешь дверь, готов себя восполнить,
Готов войти – и опрометью вон
Бросаешься. И снегом занесен.
Конец окна – не время торопиться,
В приемной у грядущего толпиться.
Зима в Москве – пора простых вещей:
Ты видишь снег? Он и везде. По всей
Твоей земле, и на любой горбатой
От горя крыше, и в подслеповатой
Реке, и на мосту, у фонаря.
А реки замахнулись на моря,
Моря теснятся и находят тропы,
И в путь идут (а по краям сугробы).
Быть может, там, куда они ушли, -
Не нужно нас, нет места для земли.
Они идут, и голубеют версты
На небесах, и снег, зажатый в горсти
Последнего из долгой череды,
Едва успеет замести следы –
Как самому лететь в слепые дали,
Чтоб нам другие зимы передали
Свой вечный цвет – как письма от него,
Где только подпись: только и всего.

В своей жизни я написал две законченные поэмы, хотя прочитал их значительно большее число.Неумышленно сокращая этот разрыв в пользу написанного, я убедился в собственном бессилии. Теперь у меня нет ни поэмы, ни сил завершить эти отрывки. Название «Четыре сюжета для прозы» - такая же моя капитуляция, как и это отступление. Надеюсь, что она, если и не послужит окончанию поэмы чужими силами, то, по крайней мере, сделает подобные попытки законными. Что до меня – то я опускаю руки, и не желал бы для своего произведения лучшей судьбы, чем какая-нибудь другая. (Прим. автора)

19-23.12.96



ОТ МИССИОНЕРА
Государь и отец. Твой народ от тебя отвык.
Ворожат, соблюденье поста возмещают свинством.
И язык им подстать: то ли веруют в постовых
Или в рака с горы, то ли Господа кличут свистом.
Их поля ненавидят лишь их, а не твой режим.
Твоих методов, мудрый, по сану я не приемлю,
Но мне кажется часто: они бы сумели жить,
Только если мы сгинем, навечно оставив землю.
Не прошу о деньгах: и без них меня здесь убьют.
Через день или месяц – не знаю, но мне не важно.
Я бы только хоте, чтобы ты мне нашел приют
Среди этой земли, если вновь она станет ваша.
Чтоб я верил тебе – приходи в этой край войной
Только после меня: так нам будет верней и проще.
Ты не любишь людей, ну а смерть обсудить со мной –
Не спеши, ибо смерть, слава богу, проворней прочих.


25.12.96



ЛЕКСИКОН
Ты рядишься в слова. Потому, слава Богу, свободен
От любого позора – включая обычную порку,
Ибо снять с тебя что-то (в особенности при народе)
Не удастся, поскольку все дело напомнит уборку
Твоего кабинета, бумаг на столе или в кресле,
Переборы в шкафу и последний пробег по роялю:
Ты останешься гол, как и был. Но, послушай-ка, если
Это так – почему бы тебе не просить подаянье?
Это было бы смело. Ты б стал идиот для соседа,
Идиот для жены, для друзей – «А не слышал, что этот
Идиот с собой вытворил?» То есть – простая победа:
Регулярные деньги плюс малоизученный метод
Перебранки с планетой. Когда диогеновой бочкой
Попрекнут – не теряйся, но все же помедли с ответом.
Посмотри им в глаза и скажи прошлогоднюю строчку:
«Да, я умер для мира, но был и остался поэтом».
После этого ты прослывешь пошляком и, возможно,
Шарлатаном, тебя отпоют почитатели -ова
И твоих подражаний ему. Вот тогда, осторожно
Отвернувшись к стене, засыпай. Ты не отдал ни слова.


28.12.96



1997
Повторяются числа, которыми ты
Отмечал свою нежность у края листа.
И никак не понять: то ли снятся листы,
То ли снег занимает на кровлях места.
Ты стоишь у окна, и не можешь никак
Защититься рукою от времени – чтоб,
Поднимаясь из труб и от воротника,
Дым тебя не заметил, и твой полуштоф
Новогодний остался нетронут внутри –
Словно место в минувшем тебе уступя,
И газета, не взятая из-под двери,
Превратилась наутро в привет от тебя.
Чтобы следы по паркету вели не к окну
И не к выходу, но – как в смятенье, во сне –
Громоздились в тени, оставляя одну
Только пыль на себе – будто память по мне.


31.12.96



* * *
Идя по следу бобика в ночи,
Влекомый поводком и чем-то третьим,
Я собираю краткие лучи
В речной пейзаж - и согреваюсь этим.

Канва зимы выводит нищету
Не только на ладонь - из пантомимы
Прикрытья тополей, но и на ту
Ступень, где мы уже неповторимы.

И случай страховаться, если был -
Остался позади, еще до снега.
Фигура, оторвавшись от перил,
Одна в миру и уязвима с неба

Настолько, что архангел наверху,
Вздохнув, отводит в сторону двустволку.
За полночь, не поддавшийся греху
Невозвращенья, не откроет створку

Родной двери, принявшей, как Ислам,
Окрестный лед. И чтобы не решаться
На худшее - придется по часам
Заметить время. И с пургой смешаться.

Не то беда, что будут и без нас
Углы и бревна кочевой столицы,
Но то, что, утром взламывая наст,
Мы искренни в желанье устраниться –

В прозрении, что снег с собой несёт
Не ретушь и не дар иносказанья,
А белый фон. И кто произнесёт
Для нас точней и проще наказанье?


Январь 1997



* * *
Январский путь – созвучие реки
И набережной в час ее бессилья,
Где встречу подгадали сапоги
С условным днем – и взбесили.
От светофора к вашему пальто
Идут круги. Форель? пловец? безумец
С дугой трамвая посреди – и кто
Поручится, что это не трезубец?


4.01.97



* * *
У окна только час до тебя -
До восхода январского утра.
Веко скачет, пейзаж теребя;
В небесах появляется утка,
Увлекая зрачок за собой…
И внезапно всю ночь озаряет
Так, что брошенной точки слепой
Не вернуть. Из неё козыряет
Чернота. Где, помимо огней,
Ничего не живет в Поднебесной.
Но пока ты один перед ней,
Пустота называется бездной.


Январь 1997



ТРУБКА
А что нам будет, если заглянуть,
В цилиндр, опустошенный изнутри,
Настолько близкий глазу, что чуть-чуть –
И зренье возгласит: Vive la patrie,
Забыв меня (как дети – пришлеца),
Вечерний свет, что с паузой горит,
Забывши на галерке у лица
Язык, с которым ложа говорит?
Что вправду мы увидим сквозь дыру?
И что увидят в нас издалека –
Вложивших возраст и перо в игру
С трубой у близорукого зрачка?
Какую чушь они вообразят
При мысли, что такая голытьба
Как я, глядит в трубу – в чем им сквозят
Болезнь или несчастная судьба?
На взгляд с другого кончика, кажись,
Ему еще не дашь и двадцати.
И это значит – впереди вся жизнь,
А жизнь прожить – не поле перейти.
Переходя же, если посмотреть
Сквозь трубку в оба глаза (как всегда) –
Так можно верно налететь на смерть.
Она с краев – где пыль и провода,
А дальше – рожь и поворот судьбы.
Но прелесть перехода в том, что как
Не повернись – все виды из трубы
Невольно за пределом большака.
Там только лес, репейники в степях,
Да церкви: к двадцати ты уж пророк,
Что очень вскоре сделает тебя
Слепым. Или приводит на порог
Пустого дома, чуждых голосов,
К соседству с голубятней и рекой,
Где иней оседает на засов
К утру, и перья дремлют под рукой.
А пьяным ты садишься у стены
И смотришь на садовую тропу,
Пока дрова трещат из-за спины,
Сменив тебя у выхода в трубу.


4.01.97



МОЦАРТ
Я слышал, есть собор
На юге, где свеча
Не гаснет до тех пор,
Пока не закричать.
Как тонко ни извлечь
Гортанную струю –
Ей счастие увлечь
Свет за черту свою.
Секундой отступя,
Она горда лепить
Мадонну не с себя,
Не для себя убить.
Я осквернитель жен,
Полей и сел, всего.
Как только звук рожден –
Я умертвил его.
Мне это крови знак,
И надписать над ним
Плиту – скорей никак,
Чем именем моим.


6.01.97



* * *
К полуночи я дважды изможден.
Со мною чай и положенье в кресле,
Пустые мысли, присказки. И если
Протяжный день окончился дождем –
Я думаю, что это обо мне.
И близкий шорох (тополь поднимает
Листву) меня печально занимает –
И больше получаса я вовне.
Мне будто незнаком обычный строй
Книг за стеклом и пятен на обоях.
Я вижу зеркало, но в нас обоих
Не чувствую себя. Зрачок пустой
В смятении, но словно даже рад,
Как сплетне, – неожиданной работе;
Снует и скоро гибнет в повороте
На зеркало, где поджидает брат.
И эта смерть подхлестывает ум:
Давно готов размер – лишь дайте тему.
И тишина выдерживает стены,
Как подвиг на себе, и всякий шум
В такой тиши – как голос божества
Незваного, неправильного. Плотно
Пигмей меня объял – и неохотно,
Как кошелек, я достаю слова.
И вскакиваю. Кресло, шевелясь
Еще секунду без меня, однако,
Живет – и переносит на бумагу
Моей рукой своих плетений связь.


8.01.97



* * *
В темноте штукатурка одна
Не смешается с черным, не выдаст.
Что за счастье, когда у окна
Бесприютный, готовый на вынос –
Все же есть, и топорщится стол.
И хотя не скудеют чернила –
Стол, мое вдохновение, стой:
Ты настолько меня изменило,
Что в чертах удалого лица
Не сумеешь оставить примету.
Как беседка рукой пришлеца –
Я тобою испорчен за эту
Невеликую ночь. И вдвоем
(Ты поймешь это!) мы неподсудны,
Потому что на суд отдаем
Не команду, а мертвое судно
Да приветы от тех, кто в нем был,
Помаячил в дверях, и вернулся.
Знай, что если я что-то забыл –
Это тот, с корабля, оглянулся.


9.01.97



* * *
Переходя, передвигая тень
От света ламп к оконному проему,
Я вижу сразу несколько частей
Пространства, обозримого из дому.
Другие (трети, четверти ночных
Предместий) – заслоняются от глаза
Ладонью Бога, и толпой печных
Московских труб, неисчислимых сразу.
А кто-то хоронится за спиной
Больницы, одноглазого барака,
И не до страха, кажется, одной
Лишь ночи – просто выросшей из страха,
Из возраста, когда боятся рук
Чужого, заглянувшего за полог
Кроватки. Я описываю круг
По комнате, касаюсь книжных полок,
И чувствую похожую на все –
На вдохновенье, на печаль и воды –
Истому от мелькнувшей карасем
И скрывшейся без тягости свободы.


10.01.97