alt

 

Когда две недели кряду сидишь в рязанской деревне, и ее неспешный даже по летнему времени обиход окончательно смиряет столичную лихорадку мыслей и ощущений, любые факты – ожидаемые и происшедшие – становятся заметно крупнее, приобретают свой нормальный цвет и очертания. И если это коленцевская особенность сполна относится, скажем, к дежурному визиту соседей Шуры и Володи или к безуспешной погоне нашего терьера за нахальным котом, то поездка в Рязянь в уговоренный день к московской электричке – и вовсе событие, к которому готовишься.

Илья должен был приехать назавтра после своего дня рождения, я – его встретить, привезти в Коленцы и, прикупив харчей, оставить на полмесяца под рязанским солнышком в столь любимом им одиночестве, если не считать собаки. Во всех смыслах тяжелый студенческий год первого курса со вступительными, сессионными, промежуточными (с отделения на отделение) экзаменами Илюша прожил как надо. И я с затаенной гордостью и жалостью видел, как быстро, буквально качественными скачками он взрослеет, как улетучивается, испаряясь на житейской сковороде, еще вчерашнее, детское, мальчишеское. 

А жара и сушь в прошлогоднем июле здесь, как и во многих иных местах, стояли превеликие. В саду и возле речки не слишком гнетущий, на асфальтовой привокзальной плеши зной господствовал вполне. Поглядывая на часы, я бесцельно бродил меж сигаретно-банановых ларьков и вот, в очередной раз повернув к машине, увидел долгожданное: у багажника нашей «восьмерки» привычно вскинув лицо и не снимая с плеча свой рюкзачок, стоит Илюша. «Доктор Илья Николаевич собственной персоной!» - это я. «Здравствуй!» - это он. И с младенчества не умея – или не желая? - целоваться, чуть ли не снисходительно подставляет мне щеку в опушке молодой кудрявой бороды...

Потом мы ехали в полдневной толчее так и не переименованной губернскими аборигенами улицы Ленина, я рассказывал Илье деревенские новости, слушал про его московские дела и видел справа его бледный, истонченный усталостью профиль. Думалось: пора , пора тебе немножко отдохнуть, ты, дорогой мой мужичок, хорошо поработал... А еще потом мы ходили по рыночным рядкам на автобусной станции Строитель. И я усердствовал покупать налево и направо, а Илья столь же усердно удерживал меня от «лишних трат» своим извечным изумленным «Зачем??» Но с двумя огромными пузырями очаковского пива и арбузом милостиво согласился, как , впрочем, после некоторой борьбы, и с помидорами, куриными окорочками и прочая. А когда мы, наконец, выскочили из потного базарного мирка на ряжскую трассу и вольно покатили к нашим Коленцам, я почувствовал, как понемножку уходит его московская зажатость между бесчисленными «надо». На спусках и подъемах дороги было особенно заметно знойное марево над асфальтом, в сельце Чернобаево мы минут двадцать цедили струйку воды в канистру из почти пересохшей колонки и, привычно пошучивая над его экипировкой – черные джинсы, плотная рубашка с застегнутым воротом, увесистые башмаки, черный жилет – я спросил: «Что, и нынче купаться не пойдешь?» «Сегодня именно пойду», - ответствовал Илья.

На речке же Проне «усталых путников» и дрожащего от восторга четвероногого купальщика Гешу поджидал истинный рай: прокаленный солнцем берег, живая русская водица, прекрасные белые облака вверху и ни души вокруг. Эх, и поплескались же мы на славу в тот невозвратный день 28 июля! Вопреки своему обыкновению Илюша не осторожничал, довольно смело мокнулся с головой раз, другой, и, явно блаженствуя, раскинув руки навстречу быстрому в этом месте течению, юмористически щурился на мои телодвижения с мочалкой и флаконом шампуни. «Пойдем вон на тот песок, кайф покажу!» - предложил я. И снова Илья охотно согласился. Пересекли речку вброд, вышли на плотную песчаную отмель с глубиной воды ниже колена и повалились навзничь, спиной к течению, обхватив руками согнутые в коленях ноги. Солнце слепит, Пронюшка журчит, песок холодит, мокрый терьер скачет, как только вчера родившийся водяной...

То есть, это  и было обыкновенным счастьем. И когда шли жарким, иссохшим лугом к дому, и когда я вешал на веревку его мокрые, в приставшем песке плавки, и когда мы налопались от пуза и перебрасывались незначащими словами – все это являлось самым настоящим, правильным, надежным. И ничего, ничего решительно не казалось, не чудилось в тени нашей кухоньки с ярким проемом распахнутой в сад двери, а я попросту благодушествовал и любовался уже расправившимся, отдыхающим лицом сына, его движениями, в которых сквозила нормальная российская потребность: «Хорошо бы теперь соснуть...»

Еще одна подробность, теперь уж до конца застрявшая в памяти: как Илья козлы делал. На следующий день перед моим отъездом решили напилить дровишек – по Илюшиному свидетельству, в Москве похолодало, пошли дожди, значит, поджидай и здесь скорых перемен. Побегавши вокруг дома я не нашел ничего подходящего в смысле приспособления для этой работенки. И тогда Илья вопросительно предложил: «Можешь подождать минут тридцать? Я сейчас...» Пока я таскал из амбара доски, он возился на заднем дворе и вскоре округло махнул рукой в сторону новорожденного сооружения: «Вот, так сказать...» Присев, потрогав Илюшкино произведение, я убедился: несмотря на явную импровизацию – крестовины козел крепились кусками провода, поперечина торчала под острым углом – штука сия получилась вполне гожей. Что и подтвердила последующая производственная операция. Орудуя электропилой, я с опаской косился на длиннющие гибкие пальцы Ильи, державшие хвост очередной доски и думал – нет, скорее, чувствовал: «Мужичок мой, мужичок, скоро ты будешь совсем взрослым, и уж тогда-то мы не станем ссориться, мы подружимся навсегда...»

От купанья в тот раз он отказался достаточно твердо, сославшись на необходимость приготовить мне чай перед дорогой. Пришлось нам с Гешей ополоснуться наскоро, без игрищ и забав. И впрямь, дело-то шло к вечеру, а впереди – триста километров. Выгнав машину на асфальт, я вернулся за изгородь и сказал вроде бы строго: «Храни тебя Бог. Ничего худого не случится, если не заиграешься с печкой и ножами-топорами...» А сын улыбнулся и чуть склонил голову, подставляя щеку под поцелуй.

Через две с небольшим недели я возвращался в Коленцы за Ильей и было ясное ощущение законченного летнего цикла и начала чего-то хорошего, истинного, восходящего. Главным образом это чувство было связано с делами Ильи, с его наконец-то прояснившейся жизненной ситуацией, с его на глазах крепнувшим выбором, с его чуть ли не по часам растущим талантом. И как же славно было гнать машину по почти пустому вечернему шоссе, слыша за спиной шуршанье и бульканье пакетов с едой и питьем для поддержания сил безусловно оголодавшего ученого и поэта! Километров за пятьдесят перед Коленцами въехал я в такую грозу и ливень, каких доселе на трассе не встречал. Потоки осатаневшей воды заливали разом обессилившие «дворники», встречные-поперечные собратья по несчастью вставали на обочине, а я ехал – едва ли не на ощупь, но с уверенностью, что ничего не случится, потому что именно сегодня меня ждет Илья. А после поворота с большака на наш проселок небо и вовсе развиднелось, и только редкие крупные капли с дерев лупили по голове и плечам, когда я по садовой тропке шел навстречу сыну, который протягивал мне раскрытый зонт...

О, эта «представшая взору» картина! Во-первых, под ноги бросился Геша для нейтрализации привязанный к ножке стола. Во-вторых, на столе ворох бумаг и видно, что последняя строчка написана только что. В-третьих, на плите и вокруг нагорожено-таки немало грязных кастрюль и тарелок. В-четвертых, пол, похоже, не был подметаем «с тех самых пор». Но разве может соперничать вся эта дребедень с Илюшиной улыбкой, с характерным мгновенным жестом, выражающим крайнее довольство, с его трогательным: «Есть немного вареной картошки...» Впрочем, до картошки в этот наш последний вечер дело не дошло – хватило шашлыка, копченой рыбы, пива и арбуза. После раблезианского ужина, подвигаясь к дивану, я видел, как удивительно светилось его лицо, склоненное над привезенной мной «Парламентской газетой» со статьей Ильи Тюрина об ужимках и прыжках столичного шоу-бизнеса. В общем, все начинало получаться по-настоящему, всерьез.

На утро же обнаружилось, что пока я отрубался без простыней и прочих подушек, Илья привел кухонное хозяйство в состояние, близкое к идеальному, согрев для этого два ведра воды на печке (то-то я не мерз сырой ночью без одеяла). После завтрака, глядя на тихий серый денек, я предложил: «Похоже, ты наколенцевался? Поехали-ка нынче в Москву!» И надо было видеть, как обрадовался мой мальчик, мой мужичок! И с какой ребяческой готовностью стал собирать в рюкзак книги, тетради. А про носильное, постельное и прочее вещественное по обыкновению своему был готов забыть. И забыл бы, не вручи я ему составленный Ириной перечень, приехавший в одном пакете с «Парламентской газетой»...

По нашей традиции остановились у соседнего дома – проститься с Ляпиными. И пока я заходил к тяжело болящему Николаю Федоровичу, Илюша стоял во дворе с Шурой и Володей. «Ну, поехали?» Пожав Володе руку, Илья вдруг с нежданной нежностью обнял Шуру и поцеловал ее в щеку и в лоб. Что это было? Что скрылось для нас навсегда в этой вспышке?

Затем взяли старт и останавливались до самой Москвы лишь однажды, чтобы долить бензин. В ларьке возле АЗС я купил Илье эскимо, и время от времени посматривая в его сторону, гадал – угостит он Гешу хоть малым кусочком или нет? Не угостил, однако, твердо отводя левой рукой просящую лохматую мордень. Наш сын всегда держал с собакой строгие отношения старшего и младшего. Так мчались мы, довольные друг другом, хорошей дорогой и тем, что в багажнике бултыхаются дары небогатого нынешнего лета. До нулевой черты оставалось неполных девять дней.

Господи, если ты есть! Дашь ли понять смысл беспощадных твоих дел?

 

1999

Опубликовано в книге Ильи Тюрина «Письмо», М., ХЛ, 2000

 

 А также:

  • Николай Тюрин, "В мгновенной и чуткой отваге..." Слово о сыне
  • Николай Тюрин, Материя потери
  • Николай Тюрин, Послесловие как напутствие
  • Николай Тюрин, Десять лет: явление светосферы
  • Николай Тюрин, Бесконечное уравнение (сны)