Валентин Курбатов.

 Голос "оттуда"

Я уж и не знаю, можно ли писать из одного поколения в другое – не теряются ли слова по дороге из возраста в возраст. Что может сказать старый человек о мальчике, который жил рядом, которого уже нет и который останется мальчиком навсегда? Такой порог был бы непереходим, когда бы мальчик этот, Илья Тюрин, не был поэтом. 

А в поэтическом слове границы, оказывается, проходят совсем не там, где они проходят в наших житейских мирах. А там, где «с воробьём Катулл и с ласточкой Державин», как нежно заметил Ходасевич, где Пушкин, которого мальчик любил и чудесно верно звал «Божьим псевдонимом», где Бродский, которого Илья жадно читал и оплакивал в «Снах Иосифа», где учительный для него Мандельштам… Илья рано осознал эту обязывающую преемственность:

Мы начинаемся тогда,
Когда по чьей-то смерти минут
Определённые года,
И Землю к нам на шаг подвинут…

Теперь и он там. С ними.
Наверное, это и есть райский сад поэзии – когда поэты в золотой вечности не знают возраста и им всегда есть что сказать друг другу. И Пушкин, улыбаясь, читает у Ильи словно к себе обращённое:

Мне вправду шестнадцать, 
как чудится Богу и вам.
Не то, чтоб я рад с вами встретиться, 
не по погоде
Одетым. Но вы мне завещаны – 
с Ним пополам.

И вспоминает своё пятнадцатилетнее: «Уж я не мальчик, уж над губой / Могу свой ус я защипнуть» и радуется тому, как мудреют мальчики через два столетия. 
Вообще, как кипело в Илье слово! Как он сам смеялся: ведь даже простая «решимость перейти из кресла на диван / является одетая строкою». Записывать не успевает:

Что за счастье, когда у окна
Бесприютный, готовый на вынос,
Всё же есть и топорщится стол.
И хотя не скудеют чернила – 
Стой, моё вдохновение, стой…

И чернильница тут тоже пушкинская, из его давнего обращения:

Ты, о флакон, ты не бываешь пуст.
И я, как Ив Кусто, в твои глубины
Всего на четверть обнаружил путь.
Даст Бог – я опущусь до половины.

Это только кажется, что Илья оглядывается на Бродского, его сердце звало Пушкина, торопилось перепрыгнуть свой не по летам властный разум. Не радовалось ему, как обузе, и всё поворачивалось, поворачивалось в эту старинную русскую сторону, куда поворачиваемся все мы, смеясь над тем, что «Пушкин – наше всё», но при этом уже навсегда зная, что смешная эта формула совершенно права:

Я лёгкости хочу, пускай я брежу,
Что Пушкина мне прояснит она,
Но я, по крайней мере, обезврежу
Себя от разума, как от вина.

Слова ещё властвовали над ним, несли его, обгоняя иногда не поспевавшее проясниться содержание. Музыка летела впереди не проступившей, только забрезжившей и сразу требовательной мысли. Он накидывал ослепительную сеть слов, как Набоков со своим необъятным сачком на старой фотографии накрывал бабочку, зная, что она – там и никуда не денется, хотя и будет извлечена не сразу.
Музыка слова заливала его, как высокая сильная волна океана, которая подхватывает у берега и весело несёт визжащих от счастливого ужаса детей, смущённых юношей, выглаженные долгой водой остатки мачт трёхсотлетних кораблей, которые уже не помнят своего значения, драгоценно сверкающие камни и просто сор. И всё это на краткое время полёта равноправно в молодой силе. А мы уже видим с берега только, как волна уходит, и слышим порознь крики детей, ворчание камней, змеиный шелест волны и видим зазевавшегося краба или блеск солнца на осколке стивенсоновской бутылки и, не умея собрать всё вместе, смущаемся, что стихотворение для нас не всегда ясно. А это просто его волна уже не несёт нас на нашем безопасном осмотрительном берегу.
И вот чудо и печаль настоящей поэзии – мы всё время как будто слышим вдалеке печальный голос трубы и вздрагиваем от неожиданных строк:

Ломая лёд в полубреду
Двора ночного,
Я скоро, может быть, сойду
С пути земного.

Откуда это? Отчего в семнадцать-то лет? И откуда эта внезапная мудрость и вздох высокого и страшно глубокого опыта, дающегося екклезиастовой чередой лет: «Мы можем жить, а если что придёт, – / Оно придёт само. Мы знаем это».

А оттого – что поэт, что до опыта возраста знает опыт поэзии, слышит глубину слова, которое открывает свою горькую генетику поэту раньше, чем другим своим детям. Вот отчего в шестнадцать лет в его дневнике является такая мучительная запись: «…Вторжение поэзии в любую жизнь – есть трагедия человека. Поэт говорит не так, как говорит человек, – и со временем это начинает определённым образом направлять его мысли. В конце концов поэзия находится там, где человека нет. Трагедия человека состоит в недосягаемости этого – там; трагедия же поэта заключается в невозвратности оттуда». В восемнадцать лет об этом скажется в стихах: «Я оттуда. Тот мир – он не так удивителен, / Как, им пользуясь, может, подумали вы…»

И всё-таки он удивителен – этот голос «оттуда», удивителен и прекрасен, потому что он и нас на мгновение делает крылатыми, как этот всё летящий над русской землёй мальчик.

 

Псков, 2005  

Опубликовано в "Литературной газете", №29-2005

 

 

Ольга Татаринова

 Дом Ильи

…И вот на вручении диплома «Садов Лицея», Ярослав Еремеев, воспитанник «Кипарисового Ларца», занимает третье место, первое же присуждается юноше, погибшему незадолго перед тем, случайно и преждевременно, в девятнадцать лет: Илье Тюрину. И читаются (Дмитрием Веденяпиным, отличным поэтом, прекрасно читаются) его стихи:


    ПИСЬМО

    Оставьте все. Оставьте все, что есть:
    За нами, в нас, над нами, перед нами.
    Оставьте все: как музыку, как месть
    Жестокого стекла оконной раме.
    Оставьте все. Оставьте прежде свет-
    Во всех его телах: в свечах, и возле
    Свечей, и возле тех, которых нет.
    Но - надо полагать, что будут после.
    Оставьте все. Оставьте день - для глаз.
    Его конец - для губ, сказавших "amen".
    Оставьте ночь: она запомнит вас,
    Забыв себя, заполненную вами.
    И все останется. И лишь часы,
    Спеша вперед, зашепчут: Альфа, Бета...
    ...Омега. Все. Оставьте росчерк - и
    Оставьте свет. Но не гасите света.

                                                      10.05. 96

    Эти стихи написаны в шестнадцать лет. Глубоко религиозны, глубоко мистичны. Их образы, их символы охватывают как бы всё в едином масштабе: от малого: индивидуальной судьбы и духовной воли - до векового, эпохального: человека во вселенной, его планетарного существования. Тембр его голоса - а у поэтического голоса есть тембр, вспомните: "трагический тенор эпохи", - тембр его голоса особенный, "нездешний", не этих параллелей и меридианов. Я была потрясена этим знакомством, этим общением, Но мое невыразимое состояние достигло апогея, когда ко мне подошла молодая красавица, совсем седая, с обморочно-глубоким взглядом черных, как космический мрак, глаз и сказала:

    - Я мама Ильи Тюрина. Поздравляю вас с вашим чудесным мальчиком.

    В зале же она объявила о литературном конкурсе Илья-Премия, который организовала с помощью мужа Николая Григорьевича Тюрина и известной поэтессы Марины Кудимовой, кстати же - некогда любимой поэтессы одного из поэтов нашей мастерской Олега Чернопятова. И я подумала: это что-то невероятное. Скорбь скорбей - потерю единственного сына, незаслуженную, неожиданную, как молния среди ясного поля, сублимировать таким потрясающим способом, могуче-духовным, щедрым, требующим недюжинных сил не только моральных, но и физических: организовать всероссийский литературный конкурс именем сына-поэта - шутка сказать! Столкновение чувств - от внутреннего рыдания до восторга и подъема всех сил души - было в тот вечер, как ураган в области сознания.

    На следующем же нашем литературном вечере в Доме литераторов я увидела в зале Ирину. Она сказала нам теплые слова, снова объявила о конкурсе на Илья-Премию". Я, привыкшая к тому, что мы, "Кипарисовый Ларец", совершенно одиноки в московской литературной среде, была так тронута, что мне хотелось плакать. Честное слово, это было для меня почти чудо - что к нам кто-то очевидно благоволит. На конкурс послали стихи Ярослава - остальных я сочла слишком взрослыми для этого конкурса, все-таки, молодежного. Каково же было мое изумление спустя полгода, когда первую Илья-Премию получил тридцатипятилетний поэт из Иркутской области по фамилии Тюрин: Вячеслав Тюрин. Да какой настоящий, пронзительный поэт! А финалисты конкурса - со всей карты СНГ, не только что Российской Федерации, Все искренние, думающие, настоящие. Так и пахнуло русской провинцией - в самом лучшем смысле этого слова: задумчивой, углубленной, меланхолично-певучей. И среди этих финалистов наш четырнадцатилетний Ярослав Еремеев. Награды и дипломы вручались в домашней, камерной атмосфере, какую Ира Медведева создала в одной из гостиных Домжура, лауреаты приехали из Перми, Красноярска, Чебоксар, Днепропетровска, Вологды, Минска, Краснодарского края, Мурманской области... Большой концерт, с музыкой в исполнении прекрасных музыкантов, конечно, близких друзей семьи Тюриных, - уже в большом зале Домжура. Для ребят, лауреатов конкурса, была организована культурная программа: театр, экскурсия в Передел- кино. Настоящая родительская любовь, какой так не хватает нашим талантам со стороны их родного отечества.

    И наконец - Дом Ильи, открытый для всех: интернет-сайт: http://ilyadom.ru Дом Ильи - название глубоко символичное, как и все связанное с Ильей Тюриным, как и его глубокие, часто загадочные стихи, за которыми стоит как будто некое знание наперед своей судьбы, своего значения, и в то же время простые ежедневные движения жизни активного богато одаренного мальчика:

    Дом для пешехода
    Уже настолько означает грусть,
    Поскольку в нем тот знает оба входа:
    Парадный первый, видный исподволь,
    Как будто боль его внутриутробна,-
    Но вещь сама перерастает боль,
    Когда второй увидеть мы способны...-

    это стихи и о доме-жизни, вхождении в него с рождением и пребывании в нем какое-то время для выполнения тех задач, какие мы сами способны и хотим себе поставить, и о доме-планете, ее определенном часе, со своим началом и своим концом, на небосводе вселенского развития, и главное - о добровольности приятия, вхождения в Дом во всех его символических смыслах и взятия на себя ответственности за свое поведение в нем, за свое видение вообще этого Дома и всех его многочисленных, часто скрытых от беглого взора пространств. Не странно ли, что нарисован этот многоплановый Дом Ильёю был в детстве, позднее - в семнадцать лет - описан в цитированном стихотворении, а теперь вот существует как прибежище молодых поэтов. Хотелось бы, чтобы в него попадали достойные в нем находиться!

    Так возникла моя дружба с Николаем Григорьевичем Тюриным и Ириной Бениаминовной Медведевой. Для меня это счастливая встреча: я так люблю уважать и любить людей, что это, наверно, даже трудно себе представить по моей литературной нелюдимости и неприрученности никакой компанией, "тусовкой", как теперь выражаются. Правда, эта любовь связана с болью, причем накрепко, безо всякой надежды избыть боль и оставить одни приятные встречи и события их прекрасной масштабной активности. Для меня счастливы совпадения выбора и одобрения произведений молодых поэтов с председателем жюри конкурса Мариной Кудимовой: это совсем не простые совпадения, за ними - родственность внутренней мотивации всей жизни, именно ведь на этом бывают основаны наши так называемые эстетические разногласия, если кто задумается об этом хотя бы раз в жизни.

    И, наконец, альманах "Дом Ильи". Я даже не поверила своим глазам, когда увидела его: прекрасно оформленный, палево-переливчатая, перламутровая обложка, созданная при помощи компьютерной графики из фрагментов того самого детского рисунка Ильи, рубрикация: "Парадный вход", "Холл и лестница», "Гостиная", "Библиотека", "Кабинет", "На кухне", "В саду"...

    В "красном углу" "Гостиной" - шесть поэтов разных поколений "Кипарисового Ларца": Александра Козырева, Павел Соколов, Игорь Болычев, Александр Москаленко, Илья Оганджанов, Елизавета Кулиева. И Ярослав Еремеев - в разделе "Гран-при". Так и просится на язык почти вульгарная житейская метафора, из обихода мировой пошлости: первый приличный литературный дом, в который мы оказались вхожи. Но если вы не пропустили того, что я говорила о стихотворении Ильи Тюрина, то тут же вспомните, что

    Дом для пешехода
    Уже постольку означает грусть,
    Поскольку в нем тот знает оба входа...

    И достаточно в этом же Доме заглянуть в библиотеку и познакомиться со статьями юноши-Ильи, чтобы обнаружить ту родственность, то самое единобожие, каким связаны нутро "Ларца" с нутром "Дома Ильи".

    Наши отношения продолжаются - если понятия "Дом" и "Ларец" влекут за собой представление о некоторой статуарности, закрепленности в определенной точке пространства, то их символические планы, то есть та подлинная реальность, которая скрывается за видимой нами отсюда, и их отсветы необыкновенно подвижны: они участвуют в самых разнообразных перекрестных взаимооблучениях, влечениях, устремлениях, и если мы, отбросившие некогда эти отсветы, и остаемся здесь, или даже уходим - из одного символического плана Дома в другой, то они продолжают свое неисповедимое движение, струение, страсть к свету, к правде бытия и высоким истинам провиденциальных долженствований: как в "Дом", так и в "Ларец" входят новые пешеходы, странники Света.
     
   Об авторе:

Ольга Ивановна Татаринова (2 июля 1939- 20 февраля 2007) – прозаик, поэт, переводчик. Автор книг «Вечная верность» (М., 1988), «Некурящий Радищев» (М., 1992), «Стихи» (М., 1995) и многочисленных публикаций в периодике и коллективных сборниках. Бессменный руководитель литературной мастерской «Кипарисовый ларец». Здесь мы публикуем главы из ее книги "Кипарисовый ларец" (non-fiction, 2003)

 

Эдуард Мохоров

 Соприкосновение с молнией

Письмо Ирине Медведевой, матери Ильи

...Благодарю за прекрасные книги. Я обещал подарить их областной библиотеке, где есть литобъединение молодых поэтов. Жаль, что нет на этих бесценных книгах твоего автографа.


Но прежде чем дарить, решил прочитать все сам. Некоторые стихотворения этого гениального мальчика, конечно, были мне знакомы. И я прежде всего стал искать не стихи, а то, что известно о нем. Меня потрясла биография Ильи, прожившего на этой земле такую короткую жизнь и успевшего так много и так щедро оставить нам в память о себе. Илья очень сложный поэт. Он говорит на языке, мало понятном не только его свестникам, но и всем нам, землянам. Он будет стоять в одном ряду с Тютчевым, Андреем Белым, Мандельштамом. Они тоже писали не для современников. Но этот юный гений шел неуклонно и непреодолимо к пушкинской простоте, к шекспировской ясности Слова. Свидетельство тому - стихи о топоре и Слове. Мы можем только горько сожалеть, что так мало он был на этой земле.Как много он мог бы еще сотворить!

Как и сына своего Иисуса, Господь забрал его к себе в наказание нам за нашу ничтожность. Так было и с Пушкиным. Когда он достиг небывалых вершин мысли и духа, жизнь его оборвалась. Я читаю воспоминания современников о Пушкине и ловлю себя на мысли, что все это неправда, Пушкин жив, Дантес и все остальное - это только недоразумение. Вот сейчас открою какую-то неизвестную человечеству подробность, и выяснится, что Поэт каким-то чудесным образом избежал гибели, продолжает творить, и мы еще встретимся с его новыми стихотворениями, романами, историческими поэмами. Но его с нами нет. И нам не дано узнать больше, чем отпущено Господом.

Это первые впечатления. Читать стихотворения Ильи нельзя залпом. Это - как соприкосновение с молнией. Даже просто читая, можно не выдержать высокого накала мысли и напряжения чувств. А каково было это написать! Ты совершенно права, когда говоришь, что корни этой поэзии переплелись с тютчевским Словом. Да. Но Тютчев дожил до глубокой старости, ему было отпущено время. У Ильи такого выбора не было. Он сгорел, попав в поле высочайшего напряжения собственной мысли...

Брянск, 9.06.2004

Об авторе:

Мохоров Эдуард Адександрович - собкор газеты "Трибуна" по Брянской области

 

 

Юрий Беликов

 Илья - лазутчик лазури

За два дня до гибели Илья сделал рокировку в доме – перешел обитать из одной комнаты в другую, перенеся туда, словно с одной орбиты на сопредельную, планету-гитару. Окна этой комнаты выходят на Яузу. Вечерами она, отороченная фонарями, кажется торжествующе-траурным, подчиненно изогнутым шоссе, коридором Инобытия. Разбирая черновики сына, Ирина Медведева обнаружит потом немало «водяных» сносок. Тревожно-прямых: «Погружаюсь в воду, как новая Атлантида». Или насмешливо-опосредованных: «Вселенной чайника приходит конец. Я должен вмешаться».


Вот это - «Я должен вмешаться» - характерно для девятнадцатилетнего Рембо Ильи Тюрина. Впрочем, я совсем не исключаю, что когда-нибудь некий западный критик наречет молодого поэтического француза парижским Ильей Тюриным.


Все «вмешательства» Ильи относятся к категории большого счета. Уже в шестнадцать-семнадцать нешуточный разговор с Богом. Попытка Его разглядеть: «Среди толпы Бог в самой тусклой маске, // чтоб фору дать усилиям чужим...» Обычно к налаживанию этой «нити» приходят гораздо позднее. И еще одна сопутствующая попытка - что же есть смерть, вечная загадка Человечества?
«Смерть, - размышляет Илья, - защитная реакция организма, такая же, как образование тромбов, кашель...»

С точки зрения обывательских суеверий или людей, исповедующих те же «защитные» каноны бытия, выпускник гуманитарного лицея совершал непростительные заступы в пределы, куда человеческой мысли перемещаться непозволительно. Или, по крайней мере, не желательно. Но Поэт - всегда Лазутчик. А в слове «лазутчик» так много лазури!
Словно отвечая незримым оппонентам, Тюрин создает основополагающее эссе «Механика гуманитарной мысли», в котором, как некогда Солженицын, давший понятие образованщины, вычерчивает новый срез - гуманитарщины. И решает, гуманитарий, что в этом срезе места ему нет. Поэт становится санитаром в «Склифе», затем студентом медицинского университета, чтобы всерьез заняться медициной, которая, по мнению Тюрина, лишена морока гуманитарщины: «В дурном углу, под лампой золотой// Я чту слепое дело санитара...»

Московская гуманитарщина не приняла стихов Ильи. Потому что Илья не был специален - по Божьему замесу он не годился в культовые фигуры ни той, ни другой стороны. Для традиционалистов он и сейчас еще слишком парадоксален, для авангардистов - слишком традиционен. Но еще Пушкин заметил, что «гений - парадоксов друг». О, как многообещающи были Илюшины парадоксы! «Расстрелян будильником по статье восемь ноль-ноль», «Лица стариков - бенгальские огни», «Флаги на столбах - как шуты, повешенные заранее....»

Тюрин - изгой гуманитарщины. Эта непотопляемая среда вытолкнула поэта на поверхность Кировского затона. И приняла другая среда - та изначальная стихия, грозно поблескивающая в его стихах и эссе: «Атлантида и Бог в этот момент - на равных, ибо находятся по разные стороны от нуля (воды)!» В лучах заходящего солнца Илья плыл с другом до острова. Друг оглянулся, а...
«Я теряю мелодию...», - посетует он, обращаясь к Е.С. («Только две буквы, чтоб обозначить тебя...») В семнадцать - уже ощущение «потери мелодии». В восемнадцать Илья самоотверженно признается в стихотворении «Финал»: «Я за простой топор отдам любое// Из слов, что неподвластны топору». Он даст себе «подписку  о невыезде  грифелем за пределы пустой белоснежной канвы». Добровольный отказ от стихотворчества. Потому что, по Илье, стать частью природы, слиться с народным самосознанием - гораздо удивительнее, чем изводить слова, которые на излете ХХ века оставил Бог. В девятнадцать, накануне гибели, будто ставя логическую точку в своем открытии, Тюрин напишет «Рождение крестьянина», где до конца прояснит мысль: «Он будет знать без слов и выражений// Значенье каждой части бытия...» В этом есть тайная воля и простота: ушел поэт - родился крестьянин.

 Опубликовано в газете «Трибуна», 24.08.2001

Об авторе:

Юрий Александрович Беликов, поэт, прозаик, эссеист и публицист. Родился в 1958 году в городе Чусовом Пермской области. Стоял у истоков создания Илья-премии,  входит в ее жюри и редсовет альманаха «Илья». Был составителем сборников «ильинцев» - «Пробивается первая зелень» (Ярослав Еремеев, Илья Трубленко, Екатерина Цыпаева, Арсений Бессонов, Иван Клиновой), «Павел и Анна» (Павел Чечёткин и Анна Павловская), «Пора инспектировать бездну» (Дмитрий Банников) и «Водомер» (Андрей Нитченко). Кроме того, в 2002-м году составил книгу «Приют неизвестных поэтов (Дикороссы)», в один из разделов которой вошли стихи лауреатов и финалистов Илья-премии. Автор стихотворных книг «Пульс птицы», «Прости, Леонардо!» и «Не такой». Лауреат ряда литературных и журналистских премий.  Живёт в Перми.