Живите в доме, и не рухнет дом.
 Арсений Тарковский

                                                                                                                      
 Это пятый выпуск альманаха «Илья». Дата первого итога. И она таинственным образом содержит в себе десятилетие, потому что настоящее явление Ильи произошло с календарным порогом его совершеннолетия - в 1996 году. В 16 лет! Мы об эту пору еще дети с задатками или без. А поэты - уже поэты в полноте ответственности перед словом и небом. Вспомним ли мы Пушкина, Лермонтова, Блока, Есенина, Бродского, Тюрина?..

Именно  в таком ряду и вспомним, не страшась охранительных окриков бухгалтеров величия, которые ограждают классику золотой цепью с предупреждением «не входить!», «руками не трогать!». А только поэты входят, не спрашивая, потому что у них одна матушка - Поэзия, одна возлюбленная – Муза и один учитель – Творец. И Илья, однажды проснувшись со счастливым сознанием  «Я  – Пушкин!» с необыкновенной прозорливостью понял закон рождения поэта, закон наследования, в котором Пушкин не имя, а право. И когда бы злое нынешнее время не лишало нас чувства юмора, мы легко могли представить, как они там не только с Александром Сергеевичем, но и Сергеем Александровичем и Александром Александровичем обнимаются при встрече с одним и тем же улыбчивым восклицанием: «Ну, что, брат Пушкин?», и им хорошо от нежного братства, не знающего земного расчета и аптечных весов честолюбия.

А что Илья  спокойно уходит из-под власти времени, уже теперь видно по изумленно благодарным работам тех, кто, вчитавшись, останавливается перед пророческой тайной слова, излетевшего из совсем молодых уст (нам трудно привыкнуть, что у поэтов другой горизонт и иное летосчисление). Так вологодский критик и ученый Сергей Фаустов был остановлен строкой Ильи о нашем суетном беге «к месту сбора, где нет ничего». Какой, правда, страшный пункт назначения! И мы ведь предчувствуем, что оно так и есть, что «нет ничего», но заглушаем вопрос топотом бега, стуком сердца и шумом задыхающейся крови. Только бы не останавливаться, не спрашивать. Потому и поэтов своих слышим плохо.

Но совершенное чудо прозрения Ильи не в этом, не в предупреждении о  пустоте цели, а в том, какое определение он находит хаосу нашего бытия и бега – «ласковый хаос». Как если бы сказать об осыпи Вавилонской башни – «ласковая осыпь». Но вслушайтесь! Вслушайтесь! Какой в этом определении Господень урок, словно и не мальчиком-поэтом произнесен, а самим небом. Это нынешнее, как и то – первое Вавилонское - смешение языков и общее неслышание друг друга, это «ничего нет», к чему мы бежим, эти смешение и хаос и посылаются нам для того, чтобы мы, наконец, увидели их. Не умом, а сердцем увидели строгое, и именно в строгости своей ласковое предупреждение. А как увидим, то ведь всё разом и выстроится, и мы поймем, что для зрячей души осознанный хаос – уже строительный материал Дома и путь возвращения к смыслу,  к небесной защите. Всё боюсь сказать – к Богу (так мы выветрили это слово), хотя Он и есть единственно верный противовес хаосу и есть Космос, Любовь и Дом. «Ласковый» хаос Ильи - это как раз и есть предчувствие прирученной вечности, предчувствие Дома. Словно поэт уже был там, в конце,  где «нет ничего», и вот воротился с вестью, что спасение есть и оно в преображении этого хаоса поэзией.

И когда родители Ильи после его смерти создали это прекрасное движение и построили его Дом в альманахе и Интернете, то они только по родительски чутко выполнили волю своего мальчика, первыми услышали его завет и встали на пути хаоса, над пропастью во ржи, чтобы над этой пропастью вырос Дом. И он теперь для молодой русской поэзии – есть!

Молодые поэты, как и подобает поэтам,  – дети своего времени и не обманывают себя, с тревогой спрашивая, «какая нас подстерегает жизнь?» (Марина Акимова) самим словом «подстерегает» обнаруживая хищную природу дня. Они знают горечь, трудность и часто одиночество поэтического пути –

От одиночества двоих до одиночества вдвоем»
(Мария Кондратова).

Попутчика бы! Человечка.
Кого-нибудь… Руку в руке.
(Дмитрий Гасин)

Но самим этот воздух каменный
Расшевеливать нам губами.
К одиночеству привыкали мы.
В одиночестве погибаем.
(Андрей Нитченко)

«Быть», Гамлет, не вопрос, а «как» и «кем».  
(Иван Клиновой)

Уж что-что, а хаос им ведом, и писать его они умеют. И если даже и не сформулируют, не осознают его, как Илья (он спокойно и предупреждающе бережно всё ждет их впереди на каждом отрезке их жизни, как ждут каждого из нас в свой час по мере роста души всё новые Пушкин, Тютчев, Блок), то уж восстать против хаоса очень могут. Самой общностью дома и дара, лицейским свои товариществом, чувством семьи, которое освещает, собирает их в этом доме.

Это только для Интернета и альманаха у них в доме и холл, и лестница, и гостиная, и кабинет, а для сердца – счастливое общежитие, веселая обитель «трудов и чистых нег». Или – ближе – кухня, где всегда так весело толкаться, чтобы вдруг замолчать с чувством страшной близости, а потом заговорить еще громче.

И какая здесь уже выработана мысль – точная и жесткая, как диагноз. Как, скажем, мысль Владимира Монахова из Братска о том, что России впредь не видеть новых Пушкина, Ахматовой, Блока, потому что теперь мы будем брать числом – поэтомассой, поэтическим океаном, покрывающим голос. И ты будешь готов огорчиться правоте поэта, как рядом вспыхнет мысль Дмитрия Дубнова из Москвы, что усталая, как всё сегодня, философия, теряющая из виду религию, встретится с ней именно в поэзии, чьи архангельские крыла перенесут мысль к Богу через тупик разгулявшейся всепожирающей информации и расчета. И скепсис и надежда обнимутся, как разные часы дня.

И в каких они уже выросли здесь поэтов! Анна Павловская, Павел Чечеткин, Иван Клиновой, Антон Черный, Дмитрий Литасов, Андрей Нитченко. И им не тесно здесь со своими Сыктывкаром, Пермью, Петербургом, Иркутском, Ростовом. Выходившие с «Илья-Премией» они уже лауреаты других российских премий и, значит, они и есть сегодняшняя литература, живой день поэзии. И они перекликаются через безмерность наших пространств, приручая и одомашнивая их своей любящей перекличкой. Так Иван Клиновой пишет из Красноярска Антону Черному в Вологду, Константин Иванов из Новосибирска Андрею Канавщикову в Великие Луки, Андрей Жигалин из Кирова Грише Тисецкому в Минск. И это ведь с ними все тот же незабвенный Пушкин, которого они навещают в Михайловском, его чувство святой дружбы, преображающей хаос. И в их стихотворных приветах и посланиях слышно нежное пушкинское «Да голос мой душе твоей дарует то же утешенье…». Дарует, дарует! И мне, в Пскове, когда «во дни сомнений, во дни тягостных раздумий», я разворачиваю очередной номер альманаха или заглядываю на сайт «Дома Ильи». Именно затем и заглядываю, чтобы побыть дома, укрепиться, услышать счастливое восклицание Андрюши Нитченко «Как Богу удались мы!» и поверить ему. И побыть вместе с Катей Гашевой, Аней Цветковой, Женей Песковым – именно Катей, Аней и Женей, потому что им до двадцати. И со своими немолодыми товарищами, кто делит путь «Ильи» все эти годы – Юрием Кублановским, Юрием Беликовым, Мариной Кудимовой.

Дом, он и есть дом. Здесь никому не тесно, здесь смеются, плачут, говорят о мире, ищут правды, сюда возвращаются. Здесь  голос старости и опыта светлеет от соседства юности и свободы, а голос молодости твердеет от тревоги и ответственности.

Здесь всегда горит окно и кипит чайник, потому что кто-то как раз подходит к дверям. И его ждут…


А также:

Валентин Курбатов, Голос «Оттуда»

Валентин Курбатов,  Преображенный бег

Валентин Курбатов - Ирина Медведева, "А дела наши идут помаленьку..."

Валентин Курбатов, "Чудо, а не альманах!"