Библиотека

 

Библиотека Ильи Тюрина

Александр Пушкин
Гомер
Данте Алигьери 
Уильям Шекспир
Джордж Гордон Байрон
Федор Тютчев 
Николай Гоголь
Федор Достоевский
Максим Горький
Осип Мандельштам
Иосиф Бродский
Акутагава Рюноскэ
Александр Солженицын

И конечно: Андрей Платонов, Даниил Хармс, Саша Черный, Игорь Губерман, Джером-Джером, дилогия Ильфа-Петрова, Оруэлл, Стругацкие, Венечка Ерофеев, Варлам Шаламов... Всё это – и многое-многое другое – любил, знал, помнил.

И все-таки настольная книга - Библия. Предлагаем фрагменты из записных книжек Ильи, где он напрямую обращается к сюжетам этой великой книги. Текст иллюстрирован гравюрами на дереве Юлиуса Шнорр фон Карольсфельда (Дрезден, декабрь 1860)

 

Библия

СЛОВО БЫЛО БОГ

В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог.
Оно было в начале у Бога.
Все чрез Него нáчало быть, и без Него ничто не нáчало быть, чтó нáчало быть.
Евангелие от Иоанна 1:1-3

 

В Его Полном Собрании Сочинений упомянут меня.
Илья Тюрин, Записные книжки, 1996.


ПОТОП
И продолжалось наводнение сорок дней, и умножилась вода, и подняла ковчег, и он возвысился над землею; вода же усиливалась и весьма умножилась на земле, и ковчег плавал на поверхности вод. И усилилась вода на земле чрезвычайно, так что покрылись все высокие горы, какие есть под всем небом; на пятнадцать локтей поднялась над ними вода, и покрылись горы. И лишилась жизни всякая плоть, движущаяся по земле, и птицы, и скоты, и звери, и все гады, ползающие по земле, и все люди; все, что имело дыхание духа жизни в ноздрях своих на суше, умерло. Истребилось всякое существо, которое было на поверхности земли; от человека до скота, и гадов, и птиц небесных, – все истребилось с земли, остался только Ной и что было с ним в ковчеге. Вода же усиливалась на земле сто пятьдесят дней.
Бытие, 7:17-24

 

... «После нас – хоть потоп», как заметили те, что на дне,
Как заметит душа, возвращаясь обратно голубкой.
Илья Тюрин "Ной", 25.08.1996


ИОСИФ
И видел Иосиф сон, и рассказал братьям своим: и они возненавидели его еще больше. Он сказал им: выслушайте сон, который я видел: Вот мы вяжем снопы посреди поля; и вот мой сноп встал и стал прямо; и вот ваши снопы стали кругом, и поклонились моему снопу. И сказали ему братья его: неужели ты будешь царствовать над нами? неужели будешь владеть нами? И возненавидели его еще больше за сны его и за слова его. И видел он еще другой сон, и рассказал братьям своим, говоря: вот, я видел еще сон: вот солнце, и луна, и одиннадцать звезд поклоняются мне. И он рассказал отцу своему и братьям своим; и побранил его отец его, и сказал ему: что это за сон, который ты видел? неужели я, и твоя мать, и твои братья придем поклониться тебе до земли?
Бытие, 37:5-10

 

...Я прерываю (пока) свои отношения с «нечто», потому что хочу написать для Бродского... Перекопал всю Библию и наконец нашел – "сны Иосифа". Так и назову...
Илья Тюрин, Из дневников, 29.01.1996

... Спят поэты, оставя наброски.
Рыщет спящий Иосиф, стережется пучин –
Бродов нет, видно, день небродский.
Илья Тюрин "Сон Иосифа", 29.01-5.02.1996


МОИСЕЙ
И сказал Господь Моисею: простри руку твою на море, и да обратятся воды на египтян, на колесницы их и на всадников их. И простер Моисей руку свою на море, и к утру вода возвратилась на свое место; а египтяне бежали навстречу. Так затопил господь египтян среди моря. И вода возвратилась и покрыла колесницы и всадников всего войска фараонова, вошедших за ними в море; не осталось ни одного из них.
А сыны Израилевы прошли по суше среди моря: воды им стеною по праву и по левую сторону. И избавил Господь в день тот израильтян из рук египтян, и увидели Израилевы египтян мертвыми на берегу моря. И увидели израильтяне руку великую, которую явил Господь над египтянами, и убоялся народ Господа и поверил Господу и Моисею, рабу Его.
Исход 14:26-31

 

Аллея – море, разверзшееся перед Моисеем...
Илья Тюрин. Записные книжки, 1996


ДЕСЯТЬ ЗАПОВЕДЕЙ
И изрек Бог все слова сии, говоря:
Я Господь твой, Бог твой, Который выел тебя из земли Египетской, из дома рабства; да не будет у тебя других богов перед лицом Моим.
Не делай себе кумира и никакого изображения того, что на небе вверху, и что на земле внизу, и что в воде ниже земли; не поклоняйся им и не служи им, ибо Я Господь, Бог твой, Бог ревнитель, наказывающий детей за вину отцов до третьего и четвертого рода, ненавидящих Меня, и творящих милость до тысячи родов любящим Меня и соблюдающим заповеди Мои.
Не произноси имени Господа, Бога твоего, напрасно, ибо Господь не оставит без наказания того, кто произносит имя Его напрасно.
Помни день субботний, чтобы освятить его; шесть дней работай и делай всякие дела твои, а день седьмой – суббота Господу, Богу твоему...
Почитай отца твоего и мать твою, чтобы продлились дни твои на земле, которую Господь, Бог твой, дает тебе.
Не убивай.
Не прелюбодействуй.
Не кради.
Не произноси ложного свидетельства на ближнего твоего.
Не желай дома ближнего твоего; не желай жены ближнего твоего, ни раба его, ни рабыни его, ни вола его, ни осла его, ничего, что у ближнего твоего.
Весь народ видел громы и пламя, и звук трубный, и гору дымящуюся; и увидев то, народ отступил и стал вдали.
И когда перестал говорить с Моисеем на горе Синае, дал ему две скрижали откровения, скрижали каменные, на которых написано было перстом Божиим.
Исход 20:1-18, 31-18

 

…Разгневан Всевышний и мечет угли:
«Ишь, видят что-то там в зеркальцах луж,
А утром находят в настольной пыли
Ксерокопии душ.
Вот ведь: люби их до боли потом,
Спускай им с Синайской горы скрижаль!..
Илья Тюрин "Сон Иосифа", 29.01-5.02.1996


ПРОРОК ИЛИЯ
И сказал ему [Елисею] Илия: останься здесь, ибо Господь посылает меня к Иордану. И сказал он: жив Господь и жива душа твоя! не оставлю тебя. И пошли оба... И взял Илья мúлоть свою, и свернул, и ударил ею по воду, и расступилась она туда и сюда, и перешли оба посуху. Когда они перешли, Илия сказал Елисею: проси, чтó сделать тебе, прежде нежели я буду взят от тебя. И сказал Елисей: дух, который в тебе, пусть будет на мне вдвойне. И сказал он? Трудного ты просишь. Если увидишь, как я буду взят от тебя, то будет тебе так; а если не увидишь, не будет. Когда они шли и дорогою разговаривали, вдруг явилась колесница огненная и кони огненные, и разлучили их обоих, и понесся Илия в вихре на небо…
4-я Царств 2:6-15

 

Репетируя Дух, сын с отцом оставляют меня одного,
Как забытую реплику – наедине с одураченным ухом.
Илья Тюрин "Моему имени", 2.07.1996


РОЖДЕНИЕ ИИСУСА ХРИСТА И ВОЛХВЫ
Когда ангелы отошли от них на небо, пастухи сказали друг другу: пойдем в Вифлеем и посмотрим, что там случилось, о чем возвестил нам Господь.
И, поспешив, пришли и нашли Марию и Иосифа, и Младенца, лежащего в яслях.
Евангелие от Луки 2:15-16
... Се звезда, которую они видели на востоке, шла перед ними, как наконец пришла и остановилась над местом, где был Младенец. Увидев же звезду, они возрадовались радостью весьма великою, и, войдя в дом, увидели Младенца с Мариею, Матерью Его, и, пав, поклонились Ему; и, открыв сокровища свои, принесли ему дары: золото, ладан и смирну.
Евангелие от Матфея 2:1-12

 

...Горсть путников, идущих торопливо,
Идущих прямо, знающих куда:
Туда, откуда слышно «спи, сынок»,
На голос неоконченной кудели...
Илья Тюрин "Элегия потери", 20.01.1997

Мне чудится счастье, не данное мне,
Когда посторонним пятном на стене
Я вижу Богиню и сына ее
И тело теряю свое.
Илья Тюрин "Рублев", 8.05.1997

Ибо Он знает: пока не отпрянули
Мы к рубежу своему --
В мыслях и голосе, поздно ли, рано ли, --
Мы обратимся к Нему.
Илья Тюрин "24 мая 1940", 25.05.1997



НАГОРНАЯ ПРОПОВЕДЬ
А я говорю вам: не противься злому. Но кто ударит тебя в правую щеку твою, обрати к нему и другую;
И кто захочет судиться с тобою и взять у тебя рубашку, отдай ему и верхнюю одежду;
И кто принудит тебя идти с ним одно поприще, иди с ним два.
Евангелие от Матфея 5:39-41

 

Спаситель не знает ни имени, ни села,
А значит – не может судить, и твоя взяла.
Лицо и одежда, и ступни при всех пяти –
Достойны руки принуждающего идти,
Судящегося и бьющего: он не тать,
Поскольку берет только то, что ты рад отдать, –
Не больше. Но если от Бога бежать – беги
От поприщ, одежды и левой своей щеки.
Илья Тюрин "Нагорая проповедь", 30.10.1996


ОТКРОВЕНИЕ СВЯТОГО ИОАННА БОГОСЛОВА
И когда Он снял седьмую печать, делалось безмолвие на небе, как бы на полчаса. И я видел семь ангелов, которые стояли перед Богом; и дано им семь труб. И пришел иной Ангел и стал перед жертвенником, держа золотую кадильницу; и дано было ему множество фимиама, чтобы он с молитвами всех святых возложил его на золотой жертвенник, который перед престолом. И вознесся дым фимиама с молитвами святых от руки Ангела пред Бога.
И взял Ангел кадильницу, и наполнил ее огнем с жертвенника, и поверг на землю: и произошли голоса им громы, и молнии и землетрясение.
И семь Ангелов, имеющие семь труб, приготовились трубить.
Первый ангел вострубил, и сделались град и огнь, смешанные с кровью, и пали на землю; и третья часть дерев сгорела, и вся трава зеленая сгорела.
Второй Ангел вострубил, и как бы большая гора, пылающая огнем, низверглась в Море; и третья часть моря сделалась кровью. И умерла третья часть одушевленных тварей, живущих в море, и третья часть судов погибла.
Третий Ангел вострубил, и упала с неба большая звезда, горящая подобно светильнику, и пала на третью часть рек и на источники вод. Имя сей звезде полынь; и третья часть вод сделалась полынью, и многие из людей умерли от вод, потому что они стали горьки.
Четвертый Ангел вострубил, и поражена была третья часть солнца и третья часть луны. И третья часть звезд, так что затмилась третья часть их, и третья часть дня не светла была – так, как и ночи.
И видел и слышал одного Ангела, летящего посреди неба и говорящего громким голосом: горе, горе, горе живущим на земле от остальных трубных гласов трех ангелов, которые будут трубить!
Откровение 8:1-1

 

Для второго пришествия день
Не настал и, боюсь, не настанет,
Ибо если ума недостанет
У богов – то займут у людей
И отсрочат прибытие.
Илья Тюрин "Откровение", 17.01.1997

... Когда один (нельзя вдвоем)
Спущусь глубоко –
Кто станет ангелом моим,
Кто будет Богом?
Илья Тюрин "Ломая ночь в полубреду...", 15.01.1997



ИЗ КНИГИ ЕККЛЕСИАСТА ИЛИ ПРОПОВЕДНИКА
Слова Екклесиаста, сына Давидова, царя в Иерусалиме.
Суета сует, сказал Екклесиаст, суета сует – все суета!
Чтó пользы человеку от всех трудов его, которыми он трудится под солнцем?
Род проходит, и род приходит, а земля пребывает во веки.
Восходит солнце, и заходит солнце, и спешит к месту своему, где оно восходит.
Идет ветер к югу, и переходит к северу, кружится, кружится на ходу своем, и возвращается ветер на круги свои.
Все реки текут в море, но море не переполнится; к тому месту, откуда реки текут, они возвращаются, чтобы опять течь.
Все вещи в труде; не может человек пересказать всего; не насытится око зрением, не наполнится ухо слушанием.
Чтó было, тó и будет; и чтó делалось, тó и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем.
Екклесиаст 1: 1-9

За окном – декабрь. А за ним – январь.
Птицы движутся, время стоит. Календарь
Разминулся со снегом, застрял в пути.
Или некуда больше ему идти.
Илья Тюрин (Екклесиаст), 6.12.1996

 

Бродский

ОН УШЕЛ ИСХОЖЕННОЙ ДОРОГОЙ…

Илья Тюрин об Иосифе Бродском

ИЗ ДНЕВНИКА

28 января 1996:
Я только что узнал: сегодня умер Бродский, ночью, в Нью-Йорке, во сне... Теперь, произнося это имя, я каждый раз буду внутренне содрогаться, как будто вызывая его обратно – совершать нечеловеческий путь.
В некрологах пишут, что он вдруг стал всем нам необычайно близок. Это не так: он стал чужим и непреодолимо далеким – действует проклятая человеческая природа. Он жил в наших сердцах, пока в нем жило его собственное сердце; а сегодня, в одну из нью-йоркских ночей, он незаметно ушел, даже не хлопнув и не скрипнув дверью – так, что мы и не заметили. Он ушел исхоженной дорогой, просторной и удобной, без ухабов и ям – в иные сердца. А нью-йоркская ночь – последовала за ним.

29 января 1996:
Я прерываю (пока) свои отношения с «нечто» (речь идет о задуманной поэме – И.М.), потому что хочу написать для Бродского... Перекопал всю Библию и наконец-то нашел – «Сны Иосифа». Так и назову... Сон первый (всего – два) почти готов, написал его ночью. Кажется, неплохо, если так можно говорить о подобном.

31 января 1996:
Иосиф Бродский завершил этот январь, и одновременно начал его в виде «Части речи» (сборник стихов И. Бродского – И.М.) на моем столе. Он – везде, и каждый атом теперь (подобно черному квадрату на выставке) наполнен им. Стараюсь использовать эту «атомную энергию Бродского», потому что подобные моменты быстро проходят. Первый сон из «Снов Иосифа» практически готов. Считайте его атомной бомбой.

4 февраля 1996:
Скитался весь день по своим восьмидесяти метрам и, как видно, не зря: ночью, где-то между часом и двумя, закончил первый сон из «Снов Иосифа». Второй уже начинает закипать в башке, есть даже прекрасный конец для него, а это немало...
Завтра у меня «чистая» и гражданская поэзия. Выучив Безыменского, неожиданно понял: гражданская поэзия – это рабство для свободнейшего из искусств, порождающее фантомасов. «Чистую» представлю Бродским: «Пилигримы» и свежевыученная «Римская элегия», одна из двенадцати...


СОН ИОСИФА


«И видел Иосиф сон..» 
Бытие, 37, 5.
Иосиф Бродский умер 28 января, во сне.


1.
Нью-йоркский асфальт зернистую гладь
Освежил шелестом звездных век.
Если не грех человечеству спать,
Значит, бодрствовать грех.
Значит, пускай священный старик
Посылает с небес карателей рать:
Ибо достоин костра еретик!
Аминь. Подпись. Печать.
Разгневан Всевышний и мечет угли:
«Ишь, видят что-то там в зеркальцах луж,
А утром находят в настольной пыли
Ксерокопии душ.
Вот ведь: люби их до боли потом
Спускай им с Синайской горы скрижаль!..»
...Океан этажи обдает кипятком,
Легкие Бруклина простужая.
Непечатная речь сотрясает Олимп, 
Осыпаются мелкие боги и кирпичи,
Под багровою плешью колеблется нимб
Фонарем в нью-йоркской ночи...
А для гнева уже и нет причин:
Спят поэты, оставя наброски.
Рыщет спящий Иосиф, стережется пучин: 
Бродов нет, видно, день небродский.
Упадают дожди остриями рифм,
Унося лучи золотых форелей,
И поет обвал первобытный ритм
Для святых равнин целлюлозных изделий.
И листы язвит непростая кровь
Изо рваных ран от осколков фраз,
Затекая внутрь, под лихую бровь,
В белоснежный ноль фарисейских глаз...

2.
По землям обетованным Альфы с Омегами
Гасят свет, что вокруг голов.
Оглушенный Нью-Йорк, миллионно обеганный,
Ожидает невиданных снов:
Чтобы розовый крем из блестящего бара
Бесконечностью литров рождая струю,
По нагретому камню в пирах Валтасара
Начертал: Happy Birthday to you! 
Чтобы грянули, слившись, звезды и полосы
Что-нибудь из Синатры, и чтобы – all right...
...По Бродвею блуждая, разбуженный голос
Откликается эхом на Брайтоне.
Сотни глаз, отворившись, глядят в неолит,
Мылят горсти снотворных молчанием ртов,
Исчезая... Но сны – не для тех, кто спит,
А для тех, кто достоин снов...

Пенный Фавн у трельяжа, единый в трех лицах,
Не по-божьи зевает, демонстрируя небо.
Утро. Дрожь первых капель-самоубийц, 
Что, зажмурясь, бросаются с крыш-небоскребов.
29.01 – 5.02.96

ИЗ ДНЕВНИКА

14 февраля 1996:
Сегодня читал в лицее Бродского – вроде бы, как пример «чистого искусства», но на самом деле – как пример просто Бродского. Весьма волновался, как всегда, но муки мои были вознаграждены: впервые я почувствовал, что владею всеми теми, кто передо мной... «Римские элегии» абсолютно царили и в зале и во мне – посреди страшной тишины. Сравнительно небольшое стихотворение я «пел», как некий суфий – долго и протяжно, даже начал ловить себя на том, что принимаю чересчур «античные» позы...

29 февраля 1996:
Это – месяц наш с Бродским. Я впервые ощутил себя поэтом, через десять лет после первого стихотворения. Это – вне меня; это – вне четырех четвертей, в которые я больше не могу себя заталкивать, это – вне!
Возможно, это самовнушение, но скорее – симптом. Я чувствую зависимость от собственного шестого чувства (УП, УШ и т.д.), я должен писать. В противном случае – я навсегда в квадрате, в «кирпиче», в «проезд воспрещен»...
От первой «Римской элегии» я получаю физическое наслаждение. Это – тоже симптом...

1 марта 1996:
Было бы прекрасно всегда носить с собой «Часть речи», а на вопросы отвечать, что «приятно, когда в кармане – иной мир»...


НА «СТАНСЫ ГОРОДУ» ИОСИФА БРОДСКОГО

... Все умолкнет вокруг. 
Только черный буксир закричит
посредине реки,
исступленно борясь с темнотою,

и летящая ночь
эту бедную жизнь обручит
с красотою твоей
и с посмертной моей правотою.
Иосиф Бродский, 2 июня 1962


Я просто не могу, не имею права спокойно и беспощадно (по пунктам) растерзать эти строки: они писались не для того. Они – перенесенный на бумагу крик, которого никто никогда не слышал, только видел – на этой самой бумаге. Крик неизреченный, но достойный того, чтобы его часть проникла в любого читающего эти стихи, а тем более пишущего о них – пусть бумага не разделит, а объединит нас.
Поэзия изгнания со времен Овидия всегда и неизбежно противоречива. Несовместимы ночь (излюбленное время изгоняющих)-всеобщий покой и кричащие строки-осколки. Ночь, пропущенная, как сквозь мясорубку, через все пять потрясенных чувств изгнанника, несовместима с той молчащей темнотой, которую мы наблюдаем ежедневно в окнах. Все это непонятно и неестественно для нас, созерцателей, да собственно говоря, не для нас и сказано, ни для кого вообще. Перед нами – попытка найти выход для чувства абсолютного одиночества, только подчеркивающая огромность этого чувства. И в любом случае, эти стихи – только для одного человека во всей Вселенной были и останутся близкими: его одиночество в ту ночь передалось и им тоже. 
«В ту ночь» -- это «внешний» признак, на самом деле пронизывающий все стихотворение насквозь, и из каждой строки зычно напоминающий о себе. Да, Иосиф Бродский был выброшен из России, чтобы никогда не вернуться, чтобы гнать от себя всю жизнь даже и мысль о возвращении. Это – и тема, и проблема, и сюжет, и даже композиция. Это – везде и во всем. Темы как «фрагмента действительности» практически нет, действительность сплющена, подавлена авторским ее восприятием, и только в конце, собрав последние силы, она проявляется в образе буксира, кричащего, как и все той ночью. Если воспринимать сюжет как цепь событий, то именно цепи здесь мы и не находим: ничего не происходит, а только готовится произойти – нечто огромное, великое и единое...
Подходя к системе персонажей, я не могу молчать и о «хронотопе»: пространство у Бродского стало вторым и последним персонажем «стансов», не менее важным, чем трагическое «я». Кстати, именно так поэт и решает проблему своего изгнаннического одиночества, для него оно – долгожданный выход... Когда все живые уже отреклись, остается последнее – Петербург, Ленинград, как угодно, – и оно оживает. Оно поднимается: колоссальное, даже священное – способное «осенять» и «отпевать», единственное, готовое остаться с изгоем навечно.
1996


ЧЕРЕЗ ГОД (ИОСИФ БРОДСКИЙ)

Время, столкнувшись с памятью,
узнает о своем бесправии…
Иосиф Бродский

По-видимому, самое ценное, что оставляет по себе тело человека, расставшись с душой человека – это тема для общения. Ценное в том смысле, что, извернувшись удачнее, можешь извлечь из этого общения кое-что и для себя, благо с мертвым не придется ни спорить, ни делиться. Пишущий или говорящий о чужой смерти – практически потенциальная жертва для беса, потому что далеко не всякий способен на самообман такой силы, как ответственность перед пустым местом. Единственная вещь, которая облегчает при этом неловкость пишущего и говорящего – понимание того, что твой голос, твой почерк, твоя боль тебе и никому вообще не принадлежат, -- потому что тот, кому они могли бы принадлежать, исчез. Все, что по случаю смены государственной моды публикуется теперь о Бродском, к нашему счастью, не принадлежит ни нам, ни ему. Если некогда слова дополняли его жизнь, то сейчас они – то, что нам его с переменным успехом заменяет, таким образом служа естественному в природе забыванию. Отсюда и рост их количества.
Уже год, как мы забываем Иосифа Бродского. Учитывая повадки времени, думать надо не о том, что это малый срок, но о том, что меньше уже не будет. Можно верить в отдаление души от Земли хотя бы уже потому, что расстояние между нами, как мы видим, действительно увеличилось. И поскольку это расстояние измеряется не от человека, а от момента его исчезновения, мы имеем полное право позаботиться и о себе, думая о Бродском. Смерть объединяет всех, кто застал ее в живых, уже потому, что с этой секунды отсчитывается уже их время, и отныне они действуют именно сообществом – как бы это ни напоминало эгоизм. Может быть, самое печальное в смерти то, что эгоизм при известии о ней неизбежен: хотя разум и пытается сострадать, ногам все же остается больше места на поверхности. Боюсь, что лишь этот факт и позволяет мертвым рассчитывать на благодарность.
Наше сожаление не так легко купить. Неизвестно, сколько тратишь на это – не говоря о том, что тратишь на это жизнь. Не думаю, что сумма, накапливаемая поэтом на шок после его смерти, достается ему проще, чем остальным. Дело не в том, сколько его сил уходит на стихи и каково качество этих сил, а в том, что он единственный знает, для какой ничтожной эмоции окружающих он приближается к гибели. В понятии загробного мира, при всем нашем оцепенении перед ним, все-таки сохраняется слабый привкус сюрприза, приятной неизвестности: он-то и удерживает наш страх смерти в разумных пределах, и думаю, именно ему мы обязаны возможностью самоубийств. Трагедия же поэта заключается в том, что его представления лишены всякого привкуса: если он даже и не чувствует смерть с большей определенностью, чем другие, то она при любых обстоятельствах составляет предмет его профессиональной деятельности. Смерть, грубо говоря, входит в планы поэта на будущее как одно из ярких событий жизни. Именно поэтому стихотворца чаще длительно губят, чем просто убивают; именно поэтому в восторженном списке «бессмертных» умершие поэты на втором месте после Бога.
...Я был в восторге частного человека, когда увидел движущегося Иосифа Бродского. Это был фильм, и именно потому, что это был фильм, – удачных моментов, ракурсов, позиций там было значительно больше, чем их бывает вне пленки. Когда круглые, в тонкой оправе, очки Бродского отразили вместе с оградами и шпилями венецианское солнце, а монолитные лицо, шея и воротник от близости воды стали медного цвета – я понял: Бродского нет, это просто прекрасный старинный дом, печной дымоход на закате или башня с часами. К чему мы говорим о человеке, приблизиться к которому нам мешает столь многое, что его смерть – лишь одна из причин? Почему нам не сделать так, чтобы взгляд на солнечный дымоход, кирпичную стену, башню или канал стал равноценен мыслям о смерти? В конце концов, смерть не существует для нас без того, что можно испытывать едва ли не ко всему: без любви и памяти.
Январь 1997 


ЭЛЕГИЯ ПОТЕРИ
Памяти Иосифа Бродского
1
Была зима, и город утопал
В мечтах освободиться от халата.
Больницы плыли в сумерках, и в латах
Шли поезда, уже не чуя шпал.
Легчали елки. Цифра на щеке
Календаря впустила единицу
И замерла от страха разрешиться
Уродливым ребенком; и в руке
Хозяйки замаячили счета.
Домой брели, как будто уступая 
Дорогу – ибо где-то шла слепая,
Но знавшая о будущем Тщета.
Спаситель вырос: девятнадцать лет
И сорок дней, помноженные на сто.
И детский шаг по утреннему насту
Вовсю хрустел – и оставался след,
Ведущий по известному пути:
Из будущего – в прошлое. И рядом
Плыла Нева с одним сплошным фасадом: 
Медлительна, но вечно впереди.
И как бы с виду ни были просты
Глухие окна, брошенные гнезда,
И на ладонь ловившиеся звезды,
И на ночь разведенные мосты –
Все это не для нас припасено:
Динарии машинных фар и блюда
Вечерних площадей, кристалл кино,
И в небе очертания верблюда.
Не в нашу кухню привела звезда
Через пустыни Финского залива
Горсть путников, идущих торопливо,
Идущих прямо, знающих куда:
Туда, откуда слышно «спи, сынок» 
На голос неоконченной кудели.
Пустая даль, пустые колыбели,
Арабский шелк, от лихорадки ног
Дающий рябь, а временами – шторм,
Созвучный волнам ленинградских штор.

2
Они пришли и стали полукругом,
И в каждой бороде плеснула ругань,
И каждый думал, что еще сказать.
Родился шаг – и все пошли назад.
Шли по следам, уничтожая вехи.
Снег бушевал и налипал на веки,
Тюки брюхатил, гибнул в бороде.
И каждый думал о своей беде.
Боль множилась, и вывела из ночи;
Снег перестал, они открыли очи –
Как будто сняли календарный лист.
И каждый понял: мир, как ясли, чист.
Потеря есть материя. Она
Сама предмет, поскольку вызывает
Из памяти предметы, высыпая
Шкатулку существительных до дна.
Потеря сохраняет вещество
Потерянного, выдавая вместо
Лишь некий ключ – а не пустое место.
Я верую, что будет существо,
Способное понять невозвратимость
Как вещь; вернее – как необходимость
Не возвращаться, зная исподволь,
Что эти слезы – вечность, а не боль.
20.01.1997


* * *
Прежде, чем его сны заклюют,
Горемыка снял с тела печаль
И повесил на плечики тут,
Чтобы я ее к телу прижал.

Нас не боль забирает в тиски,
А примерки портновская нить,
Но сукно стопроцентной тоски
Щегольство не дает нам сменить.

Где ты, Божие веретено?
Что угодно мы станем беречь –
Только бед дорогое сукно
Не истлеет на тысяче плеч.

Потому что дано за него
Слишком многое первой рукой,
И незрячее наше родство
В том, что платим мы долг круговой. 

Я стою на крыльце темноты,
И от ясности время дрожит.
Я не знаю, что думаешь ты,
Наш портной, наш примерщик и жид.

Это ты подобрал мне мой путь.
Благодарность не так велика,
Но от платья свой клок отщипнуть
Не поднимется эта рука.

И до рубища не оботру
Благородных обид рукава
Ни в тиши, ни на гнущем ветру –
Пусть их тяжести сносят слова.

Знаю, что принужден испытать
Все до дна отдающий поклон,
Но хочу, приодевшись, узнать,
Чем еще я с плеча подарен.
11.05.1997


24 МАЯ 1940
Год, как я вижу недолжное, лишнее;
Праздную чуждое мне.
Будто сегодня все мертвые ближние
Пляшут в настольном огне.
Или сознание делает сотую
Злую версту за чертой –
Будто я вижу твой берег за Охтою,
И абажур золотой.
Что там на стенах? Какие за стенами
Звуки доступны тебе?
Кто ты, покуда немыми сиренами
В грубой влеком скорлупе?
Кто тебе дал по канону сочельника
Нимб твоих рыжих волос –
Смутную радость жужжащего пчельника
Будущих слов? или слез?
Чей ты Иосиф? Где братья соседские,
Где же волы у яслей?
Эти вопросы последние детские
В жизни, покуда мы с ней.
Это для нас любопытство, ребячество –
Но и для Бога простой
Способ повыведать: что обозначится
В Нем этой малой чертой.
Ибо Он знает: пока не отпрянули
Мы к рубежу своему –
В мыслях и голосе, поздно ли, рано ли –
Мы обратимся к Нему.
Это уже Рождество и Успение.
Выберешь сам наугад.
Слышишь за стенкой непрочное пение
Граждан своих, Ленинград?
Души случайные, тени печальные
Слабо выводят сквозь сон.
Город портов, пять утра, и причальные
Блоки затеяли звон.
И исчезает святая окраина
Вдаль над провисшим бельем.
Выпьем за Родину, выпьем за Сталина,
Выпьем и снова нальем.
25.05.1997


ПОХОРОНЫ БРОДСКОГО
Мне самозванство запретило
Делить с чужими власть мою,
И венецийскую могилу
Я издали осознаю.

Воссоздаю печальный опыт
На лицах дворни записной
И снизу доносимый ропот
Бредущей обуви земной.

И в шествии фаланги стройной
Своих и зрительских цепей,
И в блеске урны неспокойной,
И в тучном ходе голубей.

И в глухоте окружных башен,
И в сотрясении воды –
Встает Орфей, велик и страшен,
Идет и пробует лады.

Он шел, одет случайным шумом,
В другую сторону, один,
Навстречу однозвучным думам
И гулу движимых картин.

Как много шло в потоке мимо
И ложных, и прекрасных сил!
Но он борьбу и гибель мира,
Невидимый, не ощутил.

И был он большему созвучен:
Не различая свет и тьму 
И равенством нежданным мучим,
Он молча следовал ему.
22.06.1997

 

Пушкин

 

Творчество Пушкина вошло в поэтическую душу моего сына очень рано: к трем годам он знал наизусть множество его стихов, но особенно любимым стало описание битвы в «Полтаве». Надо было слышать, с каким пафосом он произносил, например, такие строки:

… Из шатра,

Толпой любимцев окруженный,
Выходит Петр. Его глаза
Сияют. Лик его ужасен.
Движенья быстры. Он прекрасен.
Он весь, как Божия гроза…

А в Михайловское я привезла Илью, когда ему исполнилось 9 лет. И Святогорский монастырь, и светлые воды реки, и, конечно, сам комплекс музеев произвели на него колоссальное впечатление. Он буквально фонтанировал стихами Пушкина, чем, в свою очередь, потряс здешних музейщиков настолько, что для него одного устроили экскурсию по дому Александра Сергеевича. А потом была долгая дорога в гостиницу с разговорами и стихами, и тогда же на подобранной деревяшке Илюша углем и соком трав изобразил Святогорский монастырь. А вечером в гостинице нарисовал фломастером портрет поэта…

Первым книжным приобретением Ильи стал внушительный том в суперобложке «Сочинения А.С. Пушкина в одной книге». Именно к нему он обращался беспрестанно, хотя и других изданий поэта в доме было предостаточно. Видимо, тогда же и сформировалась мысль, которую позже уже в своих стихах он выразил так блестяще: «Пушкин - Божий псевдоним». Гений Пушкина растворен во всем творчестве Ильи, но мы отобрали только те стихи, которые он прямо посвятил любимому поэту.

ИРИНА МЕДВЕДЕВА


ИЛЬЯ ТЮРИН

ПУШКИН – БОЖИЙ ПСЕВДОНИМ


* * *
Вчера я понял: я - Пушкин,
И с этой мыслью по свету
Скитаюсь, как сумасшедший,
И каждому говорю:
Вчера я понял: я - Пушкин, я - Пушкин.

Вчера мне было виденье,
Не помню точно, какое,
И что в нем, собственно, было.
Но результат налицо:
Вчера я понял: я - Пушкин, я - Пушкин.

Я не прошу дать мне денег
И не хочу публикаций,
Поскольку сего сознанья
Вполне довольно с меня:
Вчера я понял: я - Пушкин, я - Пушкин.

Но вот остального
(Всего остального)
Мне не понять никогда.
[1994]


ДЛЯ ПУШКИНА
Я буквой начинаю стих,
Когда мне хочется начала -
И в черных записях моих
Найдутся три инициала.

Они не значат ничего.
И вздор под ними ими правит,
Но имя бога своего
Им каждый облак предоставит.

Один из них избрал я сам
Для поклонения дурного:
В двух буквах обратится к вам
Мой неуспешный Казанова.

Второй выходит на крыльцо,
Как будто вонь избушки гонит
Его наружу, но лицо -
В любом Пегаса с места стронет.

Обоим словно ведом код,
Что позволяет внутрь пробиться -
Но только третий каждый год
Ко мне просителем толпится.

Я слышу гомон у дверей
И жду колеблющимся ухом
На промелькнувший тут хорей
Настроиться коварным слухом.

И в почерневших небесах,
Чужая нашему испугу,
Проходит буря на глазах
У мира к розовому югу.
6.06.1997


* * *
Я легкости хочу; пускай я брежу,
Что Пушкина мне прояснит она,
Но я, по крайней мере, обезврежу
Себя от разума, как от вина.

Когда рука погонится за словом,
Разбрызгивая грязь чернил вокруг, -
В обличье кратковременном и новом
Я обрету мой золотой досуг.

Сравнения, неравные природе,
От вольной скорости неясный тон
Я различу в случайном песен сброде,
Который никому не подчинен.

Восторг очей не будет переменным,
Поскольку слабости найдут в нем кров.
И стану я читателем отменным
Чужих, несносных, но живых стихов.
16.06.1997


КРЫЛЬЦО
Поэты разны. Мне от роду
Не впору бойкое перо.
Оно, как давнее тавро,
Не тяготит мою природу.
Мои напевы мудрены
И костенеют год от года,
Но не боятся кануть в воду,
Поскольку сердцем сложены.

Я был бы рад казаться миру
Живым наследником твоим,
О Пушкин - Божий псевдоним,
Чью ненастойчивую лиру
Мой карандаш вплел в сотню грив
Стихов нечесаному клиру
И после возвратил кумиру,
Все струны лыком заменив.

«Но что есть толку в переделке? -
Вы скажете, мой судия, -
Искусством слога вы и я
Равно от боткинской сиделки
И от «Полтавы» далеки».
Но подражанья и подделки
Я не равняю, хоть и мелки
Меж них различия ростки.

При родственных чертах и сходстве
Им силы чуждые даны.
Не чувствующая вины
В окружном горе и сиротстве,
Подделка тянет соки их,
Без мук рождая шум и скотство -
Но только стыд за злое сродство
Дан подражанью на двоих.

Покуда робкою строкою
Она крадется на листы, -
Лишь им питаются персты
Знакомых с лирой и тоскою,
Небритых, чуть живых творцов,
И рифмой с древней бородою
Поют стада покрытых ржою
Литературных праотцов.

И сводный полк названий строгих,
В шкафах сомкнувшийся в ряды,
Собой затмил его следы -
Следы своих падений многих.
Им жили тьмы переводных
Романов и стихов убогих -
Солдат словесности безногих,
И взводы гениев лихих.

И я, в селе подвластный небу,
Сбирающий малину в горсть,
Один поэт на двести верст -
Лишь в нем одном являюсь Фебу,
Как в престарелом пиджаке.
И речь моя понятна склепу
Лесов, и кирпичу, и хлебу,
И светлым волнам на реке.

Чужой направленный рукою,
Я вижу в два свои окна,
Как ночь стремится быть вольна
От высшей силы и покоя:
То в листьях прошумит она,
То стен дотронется рукою -
Но умолкает вновь с тоскою,
Тому подобию верна.
Коленцы, 7.07.97



ОТ РЕДАКЦИИ:

«Мой Пушкин» – сказано не однажды, да и повторить захотят многие. Приватизировать Пушкина пытались давно. На самом же деле, он… «всехний». И не страшно навлечь на себя возмущенье ревнителей, растиражировав в очередной год со дня рождения национального гения, что Пушкин «всехний» независимо даже от того, читаем ли он, любим ли, или в забвении. 

В самóм «веселом имени» есть необъяснимая радость и надежда для русского человека. Но даже если брать не так широко, а в своем круге, то и тут окажется, что без Александра Сергеевича никак нельзя. К примеру, задалась однажды вопросом Марина Кудимова, «чего искал в Пушкине Илья Тюрин, возможно, последний из русских поэтов, сознательно выбравший «наше всё» эстетическим ориентиром, узнававший Пушкина «в мыслях неба, в курчавой его голове?» Немедленно откликнулся из Пскова Валентин Курбатов: «Он наше оправдание перед миром». Сказал по случаю вятский поэт Андрей Жигалин: «Для вас Пушкин мертвый, а для меня - живой!», а пермяк Юрий Беликов тотчас пророчески молвил в ответ: «Последние слушатели стихов… C них и начнется возвращение к Пушкину?»

Однажды настигает озаренье! При определенном душевном усилии или в особую минуту, когда уходит внешняя замусоренная жизнь, вдруг ясно осознаешь: Пушкин - Божий псевдоним. Но раз так, то каждый поэт – его прямой наследник. Вот уж где впору, захлебываясь от восторга, громко и озорно крикнуть: «Я – Пушкин». И услышать со всех сторон многоголосое эхо: «Я – Пушкин», «я», «я», «я»... Все правильно: так чувствуем, так понимаем мы Пушкина. С этим уж точно ничего не поделаешь.

 

 

Своя полка

 

Илья Тюрин, «Письмо»

Составители И.Медведева и Н.Тюрин. – М., «Художественная литература», 2000. – 302 с.
ISBN 5-280-03276-X

В сборник молодого талантливого поэта Ильи Тюрина (1980-1999) вошли его стихотворения, песни, литературные рецензии, эссе и публицистика. В разделе «Память» – воспоминания родителей Ильи и его друзей. Книга иллюстрирована фотографиями из архива семьи Ильи Тюрина.

 

Илья Тюрин, Марина Кудимова, «Погружение»

Составитель М.Кудимова. Художник А.Аренштейн. – М., «О.Г.И», 2003. – 336 с. 
ISBN 5-94282-212-3

Конец земной жизни для большинства художников рубежа, попавшего в зазор между двух столетий, означает забвение. Илье Тюрину, 19-летнему московскому поэту и мыслителю, забвение – то есть, непрочтение теми, от кого, увы, зависит публичное существование поэта, грозило скорее при жизни: от старших его отделяла бездна их самосохранной спеси, от сверстников – уровень достигнутой глубины. Ценой гибели Илья заставил прочесть и услышать себя…
В книге три части: «Столько большой воды» (эссе Марины Кудимовой); «На взгляд со дна» (стихи, сцены, записные книжки Ильи Тюрина); «Надо плыть!» (послесловие Ирины Медведевой). Все они объединены судьбой и творчеством Ильи Тюрина. Книга иллюстрирована рисунками Анны Аренштейн.