altАлександр Пушкин
Гомер
Данте Алигьери
Уильям Шекспир
Джордж Гордон Байрон
Федор Тютчев
Николай Гоголь
Федор Достоевский
Максим Горький
Осип Мандельштам
Иосиф Бродский
Акутагава Рюноскэ
Александр Солженицын


И конечно: Андрей Платонов, Даниил Хармс, Саша Черный, Игорь Губерман, Джером-Джером, дилогия Ильфа-Петрова, Оруэлл, Стругацкие, Венечка Ерофеев, Варлам Шаламов... Всё это – и многое-многое другое – любил, знал, помнил.

И все-таки настольная книга - Библия. Предлагаем фрагменты из записных книжек Ильи, где он напрямую обращается к сюжетам этой великой книги. Текст иллюстрирован гравюрами на дереве Юлиуса Шнорр фон Карольсфельда (Дрезден, декабрь 1860)

На снимке: книжный шкаф Ильи Тюрина

alt

 

Илья Тюрин, «Письмо»

Составители И.Медведева и Н.Тюрин. – М., «Художественная литература», 2000. – 302 с.
ISBN 5-280-03276-X

В сборник молодого талантливого поэта Ильи Тюрина (1980-1999) вошли его стихотворения, песни, литературные рецензии, эссе и публицистика. В разделе «Память» – воспоминания родителей Ильи и его друзей. Книга иллюстрирована фотографиями из архива семьи Ильи Тюрина.

 

Илья Тюрин, Марина Кудимова, «Погружение»

Составитель М.Кудимова. Художник А.Аренштейн. – М., «О.Г.И», 2003. – 336 с.
ISBN 5-94282-212-3

Конец земной жизни для большинства художников рубежа, попавшего в зазор между двух столетий, означает забвение. Илье Тюрину, 19-летнему московскому поэту и мыслителю, забвение – то есть, непрочтение теми, от кого, увы, зависит публичное существование поэта, грозило скорее при жизни: от старших его отделяла бездна их самосохранной спеси, от сверстников – уровень достигнутой глубины. Ценой гибели Илья заставил прочесть и услышать себя…
В книге три части: «Столько большой воды» (эссе Марины Кудимовой); «На взгляд со дна» (стихи, сцены, записные книжки Ильи Тюрина); «Надо плыть!» (послесловие Ирины Медведевой). Все они объединены судьбой и творчеством Ильи Тюрина. Книга иллюстрирована рисунками Анны Аренштейн.

На снимке: обложки книг «Письмо» и «Погружение»

altТворчество Пушкина вошло в поэтическую душу моего сына очень рано: к трем годам он знал наизусть множество его стихов, но особенно любимым стало описание битвы в «Полтаве». Надо было слышать, с каким пафосом он произносил, например, такие строки:

… Из шатра,

Толпой любимцев окруженный,
Выходит Петр. Его глаза
Сияют. Лик его ужасен.
Движенья быстры. Он прекрасен.
Он весь, как Божия гроза…

А в Михайловское я привезла Илью, когда ему исполнилось 9 лет. И Святогорский монастырь, и светлые воды реки, и, конечно, сам комплекс музеев произвели на него колоссальное впечатление. Он буквально фонтанировал стихами Пушкина, чем, в свою очередь, потряс здешних музейщиков настолько, что для него одного устроили экскурсию по дому Александра Сергеевича. А потом была долгая дорога в гостиницу с разговорами и стихами, и тогда же на подобранной деревяшке Илюша углем и соком трав изобразил Святогорский монастырь. А вечером в гостинице нарисовал фломастером портрет поэта…

Первым книжным приобретением Ильи стал внушительный том в суперобложке «Сочинения А.С. Пушкина в одной книге». Именно к нему он обращался беспрестанно, хотя и других изданий поэта в доме было предостаточно. Видимо, тогда же и сформировалась мысль, которую позже уже в своих стихах он выразил так блестяще: «Пушкин - Божий псевдоним». Гений Пушкина растворен во всем творчестве Ильи, но мы отобрали только те стихи, которые он прямо посвятил любимому поэту.

ИРИНА МЕДВЕДЕВА





ИЛЬЯ ТЮРИН

ПУШКИН – БОЖИЙ ПСЕВДОНИМ


* * *
Вчера я понял: я - Пушкин,
И с этой мыслью по свету
Скитаюсь, как сумасшедший,
И каждому говорю:
Вчера я понял: я - Пушкин, я - Пушкин.

Вчера мне было виденье,
Не помню точно, какое,
И что в нем, собственно, было.
Но результат налицо:
Вчера я понял: я - Пушкин, я - Пушкин.

Я не прошу дать мне денег
И не хочу публикаций,
Поскольку сего сознанья
Вполне довольно с меня:
Вчера я понял: я - Пушкин, я - Пушкин.

Но вот остального
(Всего остального)
Мне не понять никогда.
[1994]


ДЛЯ ПУШКИНА
Я буквой начинаю стих,
Когда мне хочется начала -
И в черных записях моих
Найдутся три инициала.

Они не значат ничего.
И вздор под ними ими правит,
Но имя бога своего
Им каждый облак предоставит.

Один из них избрал я сам
Для поклонения дурного:
В двух буквах обратится к вам
Мой неуспешный Казанова.

Второй выходит на крыльцо,
Как будто вонь избушки гонит
Его наружу, но лицо -
В любом Пегаса с места стронет.

Обоим словно ведом код,
Что позволяет внутрь пробиться -
Но только третий каждый год
Ко мне просителем толпится.

Я слышу гомон у дверей
И жду колеблющимся ухом
На промелькнувший тут хорей
Настроиться коварным слухом.

И в почерневших небесах,
Чужая нашему испугу,
Проходит буря на глазах
У мира к розовому югу.
6.06.1997


* * *
Я легкости хочу; пускай я брежу,
Что Пушкина мне прояснит она,
Но я, по крайней мере, обезврежу
Себя от разума, как от вина.

Когда рука погонится за словом,
Разбрызгивая грязь чернил вокруг, -
В обличье кратковременном и новом
Я обрету мой золотой досуг.

Сравнения, неравные природе,
От вольной скорости неясный тон
Я различу в случайном песен сброде,
Который никому не подчинен.

Восторг очей не будет переменным,
Поскольку слабости найдут в нем кров.
И стану я читателем отменным
Чужих, несносных, но живых стихов.
16.06.1997


КРЫЛЬЦО
Поэты разны. Мне от роду
Не впору бойкое перо.
Оно, как давнее тавро,
Не тяготит мою природу.
Мои напевы мудрены
И костенеют год от года,
Но не боятся кануть в воду,
Поскольку сердцем сложены.

Я был бы рад казаться миру
Живым наследником твоим,
О Пушкин - Божий псевдоним,
Чью ненастойчивую лиру
Мой карандаш вплел в сотню грив
Стихов нечесаному клиру
И после возвратил кумиру,
Все струны лыком заменив.

«Но что есть толку в переделке? -
Вы скажете, мой судия, -
Искусством слога вы и я
Равно от боткинской сиделки
И от «Полтавы» далеки».
Но подражанья и подделки
Я не равняю, хоть и мелки
Меж них различия ростки.

При родственных чертах и сходстве
Им силы чуждые даны.
Не чувствующая вины
В окружном горе и сиротстве,
Подделка тянет соки их,
Без мук рождая шум и скотство -
Но только стыд за злое сродство
Дан подражанью на двоих.

Покуда робкою строкою
Она крадется на листы, -
Лишь им питаются персты
Знакомых с лирой и тоскою,
Небритых, чуть живых творцов,
И рифмой с древней бородою
Поют стада покрытых ржою
Литературных праотцов.

И сводный полк названий строгих,
В шкафах сомкнувшийся в ряды,
Собой затмил его следы -
Следы своих падений многих.
Им жили тьмы переводных
Романов и стихов убогих -
Солдат словесности безногих,
И взводы гениев лихих.

И я, в селе подвластный небу,
Сбирающий малину в горсть,
Один поэт на двести верст -
Лишь в нем одном являюсь Фебу,
Как в престарелом пиджаке.
И речь моя понятна склепу
Лесов, и кирпичу, и хлебу,
И светлым волнам на реке.

Чужой направленный рукою,
Я вижу в два свои окна,
Как ночь стремится быть вольна
От высшей силы и покоя:
То в листьях прошумит она,
То стен дотронется рукою -
Но умолкает вновь с тоскою,
Тому подобию верна.
Коленцы, 7.07.97



ОТ РЕДАКЦИИ:

«Мой Пушкин» – сказано не однажды, да и повторить захотят многие. Приватизировать Пушкина пытались давно. На самом же деле, он… «всехний». И не страшно навлечь на себя возмущенье ревнителей, растиражировав в очередной год со дня рождения национального гения, что Пушкин «всехний» независимо даже от того, читаем ли он, любим ли, или в забвении.

В самóм «веселом имени» есть необъяснимая радость и надежда для русского человека. Но даже если брать не так широко, а в своем круге, то и тут окажется, что без Александра Сергеевича никак нельзя. К примеру, задалась однажды вопросом Марина Кудимова, «чего искал в Пушкине Илья Тюрин, возможно, последний из русских поэтов, сознательно выбравший «наше всё» эстетическим ориентиром, узнававший Пушкина «в мыслях неба, в курчавой его голове?» Немедленно откликнулся из Пскова Валентин Курбатов: «Он наше оправдание перед миром». Сказал по случаю вятский поэт Андрей Жигалин: «Для вас Пушкин мертвый, а для меня - живой!», а пермяк Юрий Беликов тотчас пророчески молвил в ответ: «Последние слушатели стихов… C них и начнется возвращение к Пушкину?»

Однажды настигает озаренье! При определенном душевном усилии или в особую минуту, когда уходит внешняя замусоренная жизнь, вдруг ясно осознаешь: Пушкин - Божий псевдоним. Но раз так, то каждый поэт – его прямой наследник. Вот уж где впору, захлебываясь от восторга, громко и озорно крикнуть: «Я – Пушкин». И услышать со всех сторон многоголосое эхо: «Я – Пушкин», «я», «я», «я»... Все правильно: так чувствуем, так понимаем мы Пушкина. С этим уж точно ничего не поделаешь.


На снимке: Рисунок Ильи Тюрина «Пушкин», 1989

alt

ОН УШЕЛ ИСХОЖЕННОЙ ДОРОГОЙ…

Илья Тюрин об Иосифе Бродском

Подробнее...