ВАЛЕНТИН КУРБАТОВ

АВГУСТ. ВЕСНА...

Я опять жду августа. Как уже семь лет назад, когда Пушкин был впервые утешен в Михайловской ссылке приездом молодых поэтов "Илья-премии". Они-то, может, за молодостью лет тогда его тени не углядели, потому что молодость везде прежде всего находит свое зеркало. А он их видел. Ему было довольно, что им хорошо друг с другом, со старшими их друзьями Ириной Медведевой, Мариной Кудимовой, Юрием Беликовым, Толей (для меня Толей) Кобенковым, который был в Михайловском старожил. Мы приезжали с ним сюда, когда собравшего нас семь лет назад и собирающего теперь мальчи­ка и высокого поэта Ильи Тюрина еще и не было на земле. Когда Толя сам еще был почти мальчик без единой книжки, но уже с теми нежны­ми открытыми стихами, которые мне отрадно было печатать в нашем псковском "Молодом ленинце" ("Мне жить осталось здесь до втор­ника, но в шестьдесят восьмом году, забыв стихи, я стану дворником работать в пушкинском саду"). Как всякая молодежная газета, мы в шестидесятые годы фрондировали, норовили дерзить партии и исподволь возвращали пушкинскую свободу, которой спустя нашу жизнь будут дышать молодые поэты новых лицейских лет.

Во все приезды ребята были счастливы, как-то постоянно радос­тно возбуждены. Ток коротких влюбленностей электризовал воздух. Я любовался ими, радовался их свободе. И … тревожился. Мне хоте­лось, чтобы они "победили" сотрудников Заповедника, если они выступали в Научном центре, и уж тем более гостей Праздника поэ­зии, когда мы включали их в большую программу.
Мне надо было представлять их, и я порой почти не слышал их чтения, глядя вокруг: как слушают их скептические, живущие поэзией сотрудники? понимают ли? радуются ли? сочувствуют ли? И теперь все августы сошлись для меня в один. Я застаю себя памятью на деревенской улице в Луговке между Михайловским и Тригорским посреди разговора с Пашей Чечеткиным о тревожной границе между церковью, к которой он бочком принадлежит, и поэзией ("И ноет некий пустотряс с валящейся стены: Откуда ангелы у нас? На бале Сатаны?"). Или в Тригорском, едва поспевая взглядом за стреми­тельным карандашом Сергея Ивкина, когда он рисует товарищей и улыбается воспоминаниям дня ("Невдалеке от монастыря малень­кий такой дворец построен: общественная уборная. Что-то в этом очень горбачевское, еще более древнее с нынешней точки зрения, чем Пушкин и Годунов"). За ним интеллектуальный Екатеринбург, который всё ищет репутации поэтической столицы, и Сереже нельзя уронить марки.

А то с нежностью гляжу на Катю Канайкину и радуюсь точному свету ее мысли, за которым долгое эхо М.М.Бахтина, потому что она живет в Саранске и она кандидат философии, а мы уж теперь со всех саранских навсегда будем спрашивать этого эха. Или опять с радос­тью гляжу, как ветряной мельницей летят руки Андрея Жигалина, потому что это летит и смеется его душа и ему надо поспеть за ней ("мы — пост-потопные потомки, мы — захватили этот пост, другие жизни формы скомкав как лист бумаги, а шарик прост земной — как старая пластинка — и уникален, как душа…").

Или кричу про себя "ура!", когда на Пушкинской поляне посреди Праздника вдруг ахает дождь, а Иван Клиновой на сцене даже не ежится, и весело обнимает дождь строкой как товарища и ко времени поспевшую цитату ("Как нить накала, я дрожу от напряженья. Мне не дано как Пушкину влюбиться. Я не для вечности, я сделан для мгно­венья… Но сладко будет в этом ошибиться"). Поляна смеется его молодой радости, и какой-то добрый человек уже летит с курткой и жалует её Ивану в благодарность за это родство с дождем и пушкин­ским небом. И почему-то особенно радуюсь Дмитрию Чернышкову из Бийска. Какая у них там крепкая алтайская порода — сразу выходят "готовыми" ("и осторожно между строк наискосок и всё смелее тихонько выйдя снег пойдет и незаметно смерть пройдет, но я об этом не умею"). И в каждом из этих алтайских чуть с вызовом и чуть слыш­ной "щетинкой" Шукшин — и похвалой не проймешь. Они и от нее защищены.
И ловлю себя на беспокойстве, что вот Андрей Нитченко уже чуть снисходителен к товарищам и к нам, потому что узнал вкус призна­ния, и боюсь, как бы нечаянно не перевел свои дивные строки ("И с удивленьем я смотрю на всех: как чисто всё! Как Богу удались мы!") в повседневную уверенность, что они "удались" навсегда.
И всё теперь для меня смешалось — август, пушкинская ссылка, воспоминание о его одиночестве и печали и сияние молодости, у которой на дворе всегда одно время года — весна, хотя бы стихи поэтов были по времени жестки, осеннее хмуры и по-зимнему злы. А вот сойдутся в гостевом доме и сразу воздух по-птичьи весел и зво­нок, где бы ни поселились — в Михайловском, Петровском, турбазе. И сразу любой дом для них вечное Тригорское: барышни, смех, тай­ные взгляды, стихи и нетерпение. Порознь дома они старше и рассу­дительнее и всяк на особицу, а тут — тотчас счастье, и всяк из них Языков и Пушкин, и все девушки — Аннет и Зизи. Скоро уже и сам смеешься и, позабыв лета, норовишь не уступить в словесной игре и свободе.
Вот почему я и жду августа. Как, верно, всякий год ждет его теперь и Пушкин. Они уезжают, а он все смотрит им вслед с любо­вью и благословением. Дай Бог, чтобы они чувствовали этот взгляд подольше. И русская поэзия, вопреки забывающему себя времени, устоит сама, а там образумит и время светом, памятью и самостоя­ньем, которые всегда на Руси были условием её пушкинского досто­инства и величия.

Псков 28 марта 2010 года

Об вторе:

Родился в 1939 году в город­ке Салават Ульяновской области. Писатель, критик, публицист. Окончил отделе­ние киноведения ВГИКа. Член Совета по государс­твенной культурной полити­ке при Председателе Совета Федерации, Член редколле­гий журналов "Лит. учеба", "День и ночь", "Роман-газета", редсовета журнала "Роман-газета ХХI век"

(с 1999) обществ. совета ж-ла "Дружба народов". Лауреат премии имени Толстого (1998), премии имени Бажова (2007), Премии имени Горького (2008), Новая Пушкинская премия (2010).Псков,


 

 

 

КОНСТАНТИН ИВАНОВ

СЛУЧАЙ ИЛЬИ

1

Думая о судьбе Ильи Тюрина, невольно удивляешься и приходишь к мысли, что Жизнь — безжалостно-насмешливый и утонченный игрок: жестокая ирония входит в число ее эстетических приемов. Против девятнадцатилетнего мальчика, Икаром взлетевшего в духовное небо, она выпускает проверенную цепную собаку Хаоса — Смерть, которая использует сумму слепых случайностей и, опираясь на нее, бросается, чтобы порвать если не само явление духа (слава Богу, оно ей не по зубам!), то, по крайней мере, хрупкую оболочку, в которой дух жил на Земле и по которой можно было судить, что дух здесь, что он присутствует. Жуткая насмешка Жизни в том, что более ранний взлет как бы притягивает к себе и более ранний обрыв, словно эта индивидуальная вспышка света привлекает к себе недоброе внимание окружающей нас вечной тьмы…


2

Но… может быть, в этом — часть замысла о нас Жизни? Замысла, входящего в игру сытой кошки Материи, одной лапой подкидывающей мышку Человека в смертельное сальто, а другой — ленивым жестом рисующей в воздухе сомнение: а не отпустить ли его… на волю?.. Проверка? Полусерьезная, полуерническая проверка на прочность? Долготерпение? На… смирение? Доколе, мол, вы можете терпеть над собой такое мое издевательство?!.

Да, вот, — смирение. Слово, над которым стоит подумать. Кажется, что в наш рациональный и научный век в дополнение к церковному смирению появилось еще и смирение научное. Смирительная рубашка приросла…

Еще в позапрошлом веке позитивистские критики церкви, помнится, шибко третировали апостола Павла, полагая, что он строил церковь в угоду своему эгоизму и его фантастическим прихотям, и приводили некоторые места из его посланий как образец извращения логики (которая, подразумевалось, всегда обязана быть рациональной), например, вот это, 1-е Кор., 15, 14: "А если Христос не воскрес, то и проповедь наша тщетна, тщетна и вера ваша." Да, конечно, Павла образцом логического смирения не назовешь, вся его проповедь смахивает, скорее, на вдохновенный вопль эгоизма, побеждающего отчаяние! И как мил он мне этим своим "наглым", по мнению иных критиков, эгоизмом! Этим враньем, если так с рациональной точки зрения называется выражение эгоизма, утверждающего себя вопреки "объективным" законам! Да, Павел врал, как поэт, великолепно врал о любви — помните? 1-е Кор., 13? Одной этой 13-й главой он уже апостол, уже пророк. Все остальное, все подозрения насчет личности и намерений, все пустяки и мелочи, все недостойное великих мыслей и великих заданий.

3

Случай Ильи показывает, что культура живет сама по себе, что внутренний мир человека и человечества, мир метафизический, мир духовный — не пустые слова, не приложение к текучке дня, к политике и куску хлеба, к так называемой нужде, к утилитарным будням, к демократическим заботам; что таинственный двигатель человеческого духа, однажды заведенный для того, чтобы отстоять уникальную непохожесть человеческого вида на все остальное во вселенной, продолжает работать независимо от земно-социальных пертурбаций и катаклизмов; что он самодостаточен и уже явил собою в мире новую форму бытия — факт, который уже не вычеркнуть из книги жизни, даже если сама жизнь на этом земном шаре доживает последние дни перед ядерным апокалипсисом.

Истинная Поэзия, служителем которой был Илья, есть река жизни, текущая на метафизическом плане из глубины веков в эфемерность наших последних секунд; как все живое и желающее себя утверждать в этом негарантированном мире, она полна любви, риска и мужества. Иногда она прорывается на физический план в виде типографских или электронных знаков, но не они ее суть и конечная цель; нет, они всего лишь свидетельство несовершенства взаимодействия внутреннего и внешнего в нас. Чтобы это взаимодействие бесконечно улучшалось, и длится веками вся эта работа духа. В пределе внутреннее и внешнее когда-то гармонично сомкнутся, это и будет бессмертие, или богочеловечество. Иначе все наши усилия бессмысленны — тщетны, говоря словом того же апостола.

4

Мы все стремимся к славе, и это правильно. Ибо слава — это отблеск истины. Есть слава социальная, то есть слава как выражение души коллектива, есть и индивидуальная, летящая напрямую из души человека к душе человечества.

Случай Ильи в том, что он решительно не дает никаких оснований считать его полет социальным, его славу замешанной на социальном тесте. Эксперимент Ильи чист. Он не был великим мира сего, вельможей или сановным бюрократом при дворе; не устраивал скандалов, не фрондировал и не фраппировал в элитарных кругах общества, не дрался на дуэлях; не делился на партийные лагеря, никого не сбрасывал с корабля современности, не служил Молоху революций и реакций; наконец, он не создавал журналов, союзов писателей, не организовывал литературного пространства. Он чист. Общественности не за что быть ему благодарной: он выражал не ее душу. Ее бронза — не для него.

5

Слава Ильи — не на уровне разборок, которыми кишит и дышит интернет. Его слава — в возвышении типа человека, в эволюции лица.

Нравится нам это или нет, но уже сто лет как Ницше, послышавшийся в моей фразе, мощно поставил вопрос именно в этом — индивидуальном — разрезе. Время, в которое он работал, нарастало чудовищным комом социальности и катилось к пропасти ХХ века.
Достоевский показал это в "Бесах". Оба сделали мощный прорыв к индивидуальности, но Достоевский свою могучую диалектику божественного и человеческого компенсировал "Дневником писателя", а Ницше сорвался в утверждение архаически традиционного социума и в клевету на Христа. Тем не менее, хотя его социальные выводы часто бывали отвратительны, внутренне он продолжал освободительное дело Назарянина, хотя снаружи он Иисуса, облаченного в церковные одежды, немилосердно гнал, смешивая эти одежды с глубиной Гонимого. Ненависть к исторической церкви ослепила его к лику нового Адама. Ратуя за интеллектуальную честность, Ницше, однако, охваченный своим пафосом переоценки ценностей и своими идиосинкразиями, не заметил, как оторвал христианство от общечеловеческой жизни. Чтобы быть безупречно честным, он обязан был проклясть не только христианство, но и, прежде всего, всю мировую религиозность, всю историческую заинтересованность человечества в культе и жречестве. Ибо христианство с внешней, церковной, стороны есть лишь наследие многотысячелетнего язычества в виде обряда и храма вкупе с технологиями наказания и воздаяния, суда и загробного мира с бессмертными душами в нем; внутренняя же сторона христианства, которая держится личностью Христа, и вовсе исчезла из внимания Ницше, который просто свел его явление к еще одному призыву уйти в нирвану. Встав на путь упрощения, а следовательно и выхолащивания истории человеческого духа, он свел все действия и все значение жречества к воле к власти, оказав развитию нашего самосознания более чем сомнительную услугу, примерно такую же, какую оказало подобное же выпрямление истории духа марксизмом. Общим для обоих течений мысли была нечувствительность к проблематике смерти — то есть к сердцевине экзистенциально-гуманитарного мышления, породившего некогда все религии, а к ХIX веку оттесненного непомерно возросшим самомнением социума, затмившим на время собою весь человеческий горизонт. Социум стал вещать от имени человека и за человека, между человеческим и социальным был поставлен знак равенства, причем не в пользу человека: человек стал выводиться из социума, объявлен был его следствием. На практике это значило, что реальность человеческой жизни стала складываться из межчеловеческих действий, поставленных над субъектами действий как их первопричина. Человек лишался права быть источником и причиной действия, он ставился в зависимость от случайностей межчеловеческой игры, то есть социально-политических треволнений.

Катастрофы ХХ века стали чудовищно ярко иллюстрацией того, к чему приводит гипертрофия социального самомнения, разрывающего естественное единство человека и человечества… И в то же время, заплатив эту роковую цену за прорыв к индивидуальности, Ницше резче и выпуклей ее обрисовал, как бы вырвав ее из контекста времени и социальности и приподняв для обозрения…

Социальное человечество, или, что то же самое, общественное мнение эпохи, не умея подняться на духовную высоту прорыва гениев, охотно подхватывает их срывы и компромиссы с временем. Так Достоевский легко становится знаменем шовинизма и мракобесия, а Ницше — фашистским штандартом.

Мы же обязаны перешагнуть через все эти побочности и внешние недоразумения и прикоснуться к сердцу великих открытий прошлого. В глубине время уже тогда, полтораста лет назад, поставило вопрос об индивидуальности, лице, личности. И все самое чуткое и тонкое, высокое и благородное в творческих сознаниях устремилось с тех пор именно в эту сторону, желая послужить дальнейшему выделению лица из родовой слитности и становлению Личности как высшей формы человека, которую ждет от нас Грядущее.

6

Все было бы проще, если бы единичный человек и человеческие массы освобождались в прямом смысле одновременно. Тогда, например, революционное освобождение масс хоть французских в 1789, хоть русских в 1917 было бы равнозначно превращению всех до последнего индивидов в Личность. Видимо, такое чудесное превращение и снилось иным романтикам-идеалистам революций…

Увы, реальность идет другими путями, чем наши сны. В результате всех освобождений XIX — XX веков дороги личностей и масс сильно разошлись. Кто более свободен? Трудно и сказать. Именно в силу того, что дороги разошлись (да они толком и не сходились), нельзя сравнивать: сами формы свободы разные. Грубо говоря, Христа и экономику на одни весы не поставить: их материя неоднородна.

Можно, однако, констатировать: снаружи мир ныне стал более приспособленным для масс: это удобство называется демократией. Так как демократия стала фоном и воздухом нашей жизни, возникает
опасность сегодняшней эпохи для человека как личности: принять свойства особи, то есть уникальные качества индивида, за личность, подменить второе первым.

Human rights гарантируют особь, но не личность (на всякий случай еще раз кратко определю их: особь — человек биологический, физический, личность — сверхбиологический, метафизический). Напротив, под давлением толпы атомов личности угрожает полное исчезновение. "Высшие ценности" начинают восприниматься именно как параметры особи, как пути осуществления всех ее вожделений. Если в центре общественного внимания человек, а человек есть вот этот бедный качествами атом толпы, то эти его бедные качества и принимаются за высшие ценности, начинают ублажаться и воспеваться.

7

И тогда пародией на слова Христа начинают блаженствовать и верховодить нищие духом, нищие именно в том искаженном смысле, который возникает, когда христово "нищие духом" не различается, смешивается и подменяется "нищими умом, интеллектом", создавая атмосферу потакания простоте, которая хуже воровства, продолжая, к примеру, на Руси таким утонченным способом вековую темную, косноязычную традицию народопоклонства, понимающую под "народом" "святую тьму", а в масштабах Земного шара потворствуя любому этническому самолюбованию.

Именно нищета ума, довольная собой, приводит в итоге к "сытости духа", то есть гордыне, тому самодостаточному, замкнутому состоянию сознания, которое отрицает, уничтожает, порабощает все, отличное от себя.

Поэтому еще и еще раз приходится острить внимание на том, что "нищие духом" Нагорной проповеди это те, кто противоположен "сытым духом", то есть самодовольному надмению и спесивой гордыне. Евангельские нищие духом это не духовные босяки и уроды, не дауны святости; "блаженны нищие духом" — это о подлинном смирении, а не об интеллектуальном упрощении и убожестве. В Писании же сказано: будьте чисты как голуби и дети и мудры как змии. "Нищие духом" — это нельзя понимать как призыв к умственной нищете, к антиинтеллектуализму; напротив, скудные, обедненные состояния человеческого разума суть умаление и оскорбление образа Божьего в нас. Змиева же мудрость не сама по себе плоха, но в сочетании с нечистотой. Как часто наблюдаем мы в истории, как тот или иной герой ее, наделенный недюжинными умом и волей, утюжит легионами планету, победно шествуя, влекомый своим высоким моральным духом, то есть духом организованного им социума, но кончает катастрофой, ибо при нехватке личностной нравственной высоты, того элемента, что произрастает в нас из нашей детской чистоты, неизбежно попадает в западню собственной гордыни.

8

И вот в нашу развратную демократическую стратосферу, где все молекулы ежесекундно совращают нас в сытость духа и высокомерную самодостаточность, влетает, сгорая, Илья, как некий астероид ("звездоподобный"), посланник неизвестного мира, возможно, Будущего, своей молниеносной вспышкой как бы намекая о нашей высшей роли в мире, о смысле, о назначении, которые не нуждаются в большей части того, что творится сегодня на Земле, в ее тяжелых, отравленных долинах…

Ибо Личность — вся в будущем, мы же, Илья и подобные ему, — только предвестники ее…

9

О личности разглагольствуют и глашатаи социальных истин, оформляющие позывы и судороги масс в рациональные формулы или втискивающие в них же отзвуки экзистенциальных прозрений творцов-одиночек, подобных Илье. Но разница между нами, прямыми творцами личности, и ими лежит даже на поверхности, заметна невооруженному глазу. Это разница между профи и мастером. Их встреча всегда драматична, если не трагична. Вот, вспоминается, к примеру, славный роман "Мастер и Маргарита".

Здесь яркий профи — Берлиоз, личное в нем навеки вытеснено социальным; то место в сознании человека, где у личности находятся естественные мысли и чувства, у него занято идеологией, то есть рационально сфабрикованной матрицей, в форме которой социум только и способен иметь подобие сознания, которое он всегда стремится внушить своим двуногим атомам как "истину". Знаменитое "что есть истина?", высказанное римским функционером социума из глубины самых недр функционерства, звучит как невольная самоирония социума, для которого нет и не может быть единой и абсолютной истины как "пути жизни", ибо историческая ротация идеологий, эта смена общественных истин-перчаток, делает внутри социума разговор об Истине сомнительным, если не лишним.

Но слова Пилата суть простодушные слова силовика, церковные же деятели как утонченные гуманитарии не могли позволить себе подобной откровенности. Они, фарисеи, были профессионалы религии и продавали свои услуги на социальном рынке; и идеологический товар, в котором "истина" промаркирована в соответствии с конъюнктурой и курсом валют, был у них наготове.

Иисус же — Мастер, он пришел не продавать, а творить. Сделать и продать — это социуму понятно; делать и не тащить на базар — это социуму непонятно, это отдает юродством.

В книге нуминозный лицедей Воланд, своеобразно подражающий нуминозному Мастеру, разделывается с социальной марионеткой, и наше нравственное чувство удовлетворяется, когда отрезанная голова Берлиоза катится по мостовой. В жизни же берлиозы чаще всего убивают простых, пусть даже если и гениальных, мастеров. Ибо в жизни подлинная встреча личности и социума всегда пахнет кровью, которой из этих двух наделена только личность.

Знаю, возразят, — а вот Пушкин, однако, был профессионал и так далее… А вы приглядитесь-ка к его жизни! И увидите, что профи из него был неважный, жил и помер в долгах, да еще каких! Куда интереснее он как мастер. То же — и с другими "успешными" гениями…

10

Случай Ильи снова с умноженной силой возвращает нас к нашему высшему долгу, к императиву: победить Смерть! Нельзя человеку существовать под условием вечной глумливой насмешки. Природа плюет на все наши усилия, презирает все наши потуги — ответим же ей тем же! По меньшей мере, отнесемся к ней как к бездушному материалу, из которого мы создадим новый мир.

Понимаю, что по видимости чуть ли не оскорбляю чувства зеленых, экологов и так далее. Но во всех этих благородных течениях защитников природы под почти религиозной внешностью таится вполне утилитарная забота: не рубить сук, на котором сидим. Кто ж спорит? Согласен. Но все это не мешает нам параллельно благой охране природы воссоздать тот же сук в лаборатории.

Если мы действительно любим наших талантливых предков в лице древних греков, то на их грандиозный теоретический и символический проект Космоса как преобразованного и побежденного разумом и красотой Хаоса мы обязаны ответить реальным практическим преобразованием Хаосоматерии в Человекокосмос, то есть способствовать тому целостному преображению мира, которое отцы церкви в свое время назвали: АПОКАТАСТАСИС.

 

Новосибирск

17 сентября — 22 ноября 2008

КОНСТАНТИН ИВАНОВ - поэт, критик, философ. Окончил Новосибирский университет. Участник трех выпусков калифорнийского "Альманаха поэзии" (2000, 2001, 2003). Принимал участие во множестве коллективных изданий, в том числе – в сборнике стихов "Приют неизвестных поэтов. Дикороссы" (Москва, 2002). Автор двухтомника "Избранные стихотворения" и книги "Третье дыхание" (Москва, 2008). Член Общественного совета Илья-премии. Живет в Новосибирске.

 

 

МАРИНА КУДИМОВА

ОТ ДОМА ИЛЬИ К ИЛЬЯГРАДУ

Меня всегда поражала дерзость людей, воспроизводящих разговор пятидесятилетней давности. Там же работают уже реактивные силы, и первоначальная картина неузнаваема. «Воспоминанья лгут. Наивен, кто им верит…» (Б. Садовский).

Впрочем, возможно, через полвека память начинает возвращаться в плотные слои. Но не через десять лет. Десять лет – тот срок, когда память о том или ином событии уходит на высоту, где действуют другие законы. Остаются фрагменты, цветовые пятна. Например, рубаха Юры Беликова. Напряженно свекольного цвета рубаха – не бордо, сильнее и глубже. А рука в свекольном рукаве лежала на спинке скамьи переделкинского Дома творчества, остро нуждавшейся в покраске, – потом она станет «Илюшиной скамьей». В другой руке Юриной была книга в березовом супере. 

Именно в то переделкинское утро начала лета 2000-го года я узнала имя – Илья Тюрин – и услышала, что его, автора книги, уже нет ни в каких слоях атмосферы. Книга была мне вручена. Березовой корой помстились перьевые рисунки и факсимильные записи Ильи на суперобложке. Чтение я начала по дороге домой. Дорога была пешая – живу я в том же поселке, а стихи можно читать на ходу: строка коротка, споткнуться не успеешь. На второй странице я поняла, что «споткнулась» надолго. 

Об Илье Тюрине за десятилетие со дня его гибели – и рождения в ином, подлинном, качестве – написано много, в том числе и мной. Целая литература. Вряд ли его родители, издавая ту книгу, в лихорадке горя думали о посмертной славе сына. Еще менее вероятно предположение, что они внезапным озарением тогда же порешили ставить памятник сыну не из мрамора и гранита, а из книг других, совершенно чужих мальчиков и девочек и продлить установку этого мемориала на столь долгие годы.

Так или иначе, Илья как поэт прорвался сквозь полосу отчуждения, встречающую каждого нового поэта погранцовым окликом: «Стой! Кто идет?», и последующими обязательными по уставу караульной службы предупреждениями. Единственное, от чего Тюрин был гарантирован, это от стрельбы на поражение. Тут он волею судьбы оказался неуязвимым. Смерть, да еще в 19 лет, все же стопорит самых ретивых пограничников и их джульбарсов даже в случае менее отчетливо проставленной, чем у Ильи, визы, то бишь даровитости. Нет, конечно, постреливали, как же без этого на границе (отличился, например, фельдфебель Д. Кузьмин), но больше в воздух. И если в целом у нас о мертвых – скорее, ничего, чем хорошо, казус Ильи, можно признать, нашел своих казуистов (это слова однокоренные).

Как и казус «Илья-премии». Начать с того, что я категорически недоуменно отношусь к литературным премиям вообще. И к Нобелевской? И к Нобелевской! Хотя там сумма вознаграждения заклеивает рот любому подозрению. Такие деньги так просто не дают. С тех пор как литература стала товаром, ее навязывают потребителю теми же маркетинговыми ходами, что и средство от перхоти. Но если последнее навязывают агрессивно, то литературу еще и репрессивно. Например, в школе.  Обязательные для чтения книги – «по программе» – не суть лучшие книги, написанные человеком, а лишь отвечающие той или иной идеологии в тот или иной период. Поэтому так сбита шкала литературных ценностей. Каждый «премиант» невольно продолжает репрессии, потому что становится обязательным для чтения – пусть в своей маленькой тусовочке. Но почему же я в таком случае вот уже десятилетие – с короткими перерывами на сон разума – занимаюсь именно премиальным литературным проектом?

Может быть, это всего лишь попытка оправдать родимое-неотделимое, во что вложено немало сил и бездна короткого времени жизни? Не без того, конечно. Но сверх того сдается мне, что проект «Илья-премия» имеет некие черты, отличающие его от премиального реестра нашей прискорбно-постыдной современности. И отличие кроется далеко не в отсутствии денежного мешка, оглушающего ударом по темени всякого сомневающегося. По-интеллигентому сказать, в неангажированности.

Главное отличие в том, что это единственный проект, создавший не тусовку, а живое содружество. Личностей. Поколений. «Павших и живых». Еще одно – в том, что за десятилетие создана панорама русской поэзии в ее продолжающемся развитии и движении. Чтобы в этом убедиться, достаточно окинуть взглядом – хотя бы бегло – финалистов и лауреатов. Еще лучше – побывать в любой аудитории любого города России, где нам доводилось бывать и выступать.

Мы никогда не гнались за шумным успехом и фастфудной славой. Мы работали – кропотливо и честно. За десять лет поднят огромный пласт поэзии, которая – я в этом уверена – без нас пребывала бы в еще более оглушительном молчании. Не постесняюсь процитировать свою давнюю статью: «Илья Тюрин, ради памяти о котором мы собрались и делаем то, что делаем, самым существом своего огромного таланта стремился к гармонии. Поэтическая гармония отнюдь не равна благозвучию или приверженности определенной форме. Это именно «союз волшебных звуков, чувств и дум», о котором писал обожаемый Ильей Пушкин. Этот «союз», в свою очередь, не предполагает полусонного умиротворения или натужного эстетизма. Речь идет лишь о согласованности сочетаний всех элементов, из которых возводится личное поэтическое сооружение».

«Илья-премия» началась с сооружения Дома. Общими усилиями ИльяДом превратился в  Ильяград. Ильябург. Город этот продолжает возводиться. Он ждет не туристов и паломников, а жителей, которые хотят стать коренными. 

Об авторе: 

Поэт, публицист. Печатается с 1969 года. Автор нескольких книг стихов. Лауреат литературных премий, в том числе - Премии им. В.Маяковского (1982), журнала «Новый мир» (2000). Председатель жюри Илья-премии с учреждения конкурса в 2000 году. Живет в Переделкине.

 

 

НИКОЛАЙ ТЮРИН

ДЕСЯТЬ ЛЕТ: ЯВЛЕНИЕ СВЕТОСФЕРЫ

О время, погоди! Неужели целых десять лет минуло с того дня, когда вслед за обрушившимся на нас огромным несчастьем промельком искры в кромешной тьме возникла мысль — да и не мысль даже, а ее импульс, некая точка света, к которой приникла, приживилась надежда на выход из тягостной черноты. Да, так и надо сделать: все, что создано Ильей, отдать людям, всем тем, кто может понять и оценить дар московского мальчика, который жил вот здесь, на набережной Яузы, ходил по этим сокольническим улочкам, читал вот эти книги и писал за этим столом. Так в губительной, в общем-то, воронке отчаяния родилась идея посмертного сборника Ильи Тюрина "Письмо" и следом — Илья-премии.


Можно ли оценивать почти десятилетний опыт нашего литературного конкурса с позиций частной, обывательской в корневом смысле слова, жизни? Вряд ли, потому что здесь появилось новое, куда более высокое качество бытия, ведь творчество, а значит, имя Ильи стало в центре (по крайней мере, в первом ряду) самых сердечных, сокровенных устремлений неслучайных, щедро одаренных талантом людей.

Первое обстоятельство, которое предопределило полноценный старт и дальнейший самоход Илья-премии — это, конечно, то, что в жюри конкурса вошли те, кто своим мастерством, высотой мысли и чувства, недюжинным знанием всей, без изъятий, русской поэзии смог практически осуществить проект, установить здесь достойную планку. Марина Кудимова, Юрий Беликов, Александр Дорин, Юрий Кублановский, Валентин Курбатов, Анатолий Кобенков, Ольга Татаринова, Константин Иванов, Галина Воропаева, Александр Москаленко, Владимир Можегов, Владимир Монахов, Галина Щекина, Сергей Фаустов, Алексей Филимонов и еще множество имен ближнего и дальнего ряда, но одинаково нам дорогих… Второй фактор, который, по счастью, стал органичной приметой нашего начинания — свобода от сторонних лукавых инвестиций, когда тотчас за даянием рублей следует вкрадчивая, а то и без затей прямая "просьба обратить внимание" на того или иного конкурсанта. То есть, все нам удалось сохранить Илья-премию в необходимой чистоте от вредоносных для бескорыстного, искреннего творчества влияний. Понятно, что в этой связи мероприятия конкурса достаточно скромны, возможности его устроителей отнюдь не безграничны, зато совесть не гложет.

Материальные, овеществленные результаты работы этих лет — вот они, на расстоянии вытянутой руки. Прежде всего, это восемь выпусков альманаха "Илья", где любой неравнодушный к русскому художественному слову человек найдет для себя такое чтение, которое не заставит пожалеть о потраченном времени. Это блистательная исследовательская монография Марины Кудимовой, где творчество Ильи Тюрина сопоставлено с великим именами Пушкина и Бродского. Это девять стихотворных книжек, представивших граду и миру лауреатов нашего конкурса. Это два документальных фильма: один, новаторский и точный, снятый пермскими документалистами — режиссером Антоном Борисовым по сценарию финалиста Илья-премии Романа Мамонтова — о фестивале поэзии памяти Ильи Тюрина "Август"; другой — о самом Илье, хранящийся в недрах студии "Золотая лента", но увы, пока незаконченный, хотя и несущий в себе потенциал превосходного завершающего воплощения… Надеемся, что это случится! Это отснятый на пленку студенческий спектакль "Принц И.", поставленный режиссером Михаилом Фейгиным, тонким мастером, которому удалось объединить в сложный, но сценически убедительный организм стихи Ильи и трагедию Шекспира… Это ежегодный августовский концерт на Центральной эстраде парка "Сокольники", задуманный и осуществленный музыкантом Владимиром Розановым и продолженный Алексеем Поликарповым и его друзьями-бардами в память о немаловажной составляющей творчества Ильи — песнях группы "Пожарный кран"… Но дело, разумеется, не только и даже не столько в делах и днях, закрепленных в форме статей (а их за эти годы вышло великое множество), книг, фильмов, спектаклей, концертов. Сложилось и живет сообщество немалого числа людей, которых так или иначе (поскольку нет и быть не может в нашем движении уставов, клятв и сектантских ритуалов посвящения) объединяет умещающаяся в два абзаца биография московского студента…

Увы, не только обретениями, но и никем, ничем невосполнимыми потерями были отмечены эти годы… "Ушел наш приятель и песню унес" — это о них, которые составляли гвардию, цвет закоперщиков-организаторов Илья-премии. Прекрасные черты их лиц, их вдохновенные слова и стихи навсегда с нами, в том разделе памяти, который хранит самое дорогое в минувшем. Мы всегда будем видеть, ощущать их рядом с собой, будь то книжная полка или благословенные луга Михайловского, аллеи и скамьи Переделкина, пронизанные августовским солнцем Сокольники… Они здесь, чуть поодаль, подпевают ребятам с гитарами и чокаются пластиковыми стаканчиками с сухим вином и чем покрепче на наших небогатых застольях… Нет, нас не стало меньше, просто человеческие сущности ушедших друзей находятся сейчас в сопредельной, весьма близкой с земным миром области.

Словом, к началу десятого года вокруг творческого наследия Ильи Тюрина, конкурса его имени и людей, духовно причастных к этим проблемам и практике, появилась своя атмосфера, которую вслед за Тейяр де Шарденом, Леруа и Вернадским, введшими в научный обиход понятие ноосферы, следовало бы назвать светосферой. Почему? Да потому, что она, светосфера, состоит не только из воздуха (атмосфера), мысли (ноосфера), но пронизана светоносным излучением поэзии — высшей формы языка, вместилища самосознания народа. Здесь разум и чувство — суть двуединство: ratio и intuitio в поэзии неразделимы, но любое, сколь угодно сложное умопостроение проникает в нас при помощи яркой, неподдельной эмоции. Это движение души и светится! Впрочем, убоясь упреков в пышнословии, здесь и остановимся, добавив только, что идея света, его образ столь же присущи стихам Ильи, как идея и образ воды: "Оставьте Свет, но не гасите света!" — эта финальная строчка его "Письма" стала почти девизом, почти универсальной максимой людей, движущих вперед и вверх Илья-премию. Но — почти, ибо зона свободы, как называют наше сотоварищество старые и новые конкурсанты и рецензенты, не нуждается в идеологических установках,
кому бы они ни принадлежали.


 

НИКОЛАЙ ТЮРИН - журналист. Родился в 1947 году, в Москве. Окончил факультет журналистики МГУ, работал в ряде центральных газет и журналов. Отец Ильи Тюрина. Вместе с Ириной Медведевой учредитель Фонда памяти Ильи Тюрина и литературного конкурса Илья-премия. Член редакционного совета альманаха "Илья". Живет в Москве.